Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

…Это было здорово – заделаться в университете ди-джеем, но главное – я мог в любой момент пойти в студию и просто слушать джаз. Я жил в Хантингтоне в девяти кварталах от университета, напротив железнодорожной станции. Университет рентовал два этажа в здании, превратив их в общежитие.

Майкл и я жили в самой маленькой комнатке на одиннадцатом этаже. Она была реально маленькой! А может, мой “валун” был таким огромным. Он все еще волочился за мной повсюду. Можете думать что хотите, но на протяжение двух лет мне было постоянно очень тяжело на душе.

Раз в неделю я звонил домой. Воскресенья теперь стали днем звонков домой. После восьми вечера телефонный тариф был дешевле и я звонил после восьми. Я никогда не показывал матери, что мне плохо, наоборот – я всегда старался развеселить ее, потому что не хотел, чтобы она беспокоилась. Еще мне писали – мать, дяди, и бабушка и, конечно, братья.

Это было чудесно – получать от них письма. Я чувствовал себя как эти актеры из фильмов про войну, которые обступают почтальона, прибывшего на передовую и кричат: “Для меня что-нибудь есть?”. Я понял, что семья – это не только те, с кем ты делил кров, но это вся семья. А однажды я получил посылку, содержимое которой сильно удивило меня, поскольку она оказалась единственной за весь год, в которой не было салями.

Посылка пришла из Калифорнии. Причем из Голливуда. Я не знал тогда никого в Калифорнии. Я никогда не ездил в Калифорнию. Самой западной точкой, до которой я добирался, была Восьмая Авеню в Нью-Йорке, где располагался старый “Мэдисон сквер гарден”.

Я распаковал посылку и нашел в ней книгу Сэмми Дэвиса-младшего, с которым я тоже никогда не встречался (Сэмми Дэвис младший (1925-1990), знаменитый американский шоумен, прославившийся пародиями, участием в фильмах и спектаклях, а также
телешоу). Его когда-то записывал дядя Милт. Он сделал для Сэмми его первый “золотой” диск – “Эй, там!”. К посылке была приложена записка дяди Милта. В ней сообщалось, что Милт написал Сэмми обо мне. О том, что, по его мнению, во мне что-то есть. Была упомянута и моя “потусторонность”.

Я раскрыл книжку. Сэмми подписал ее. “Дорогому Билли, надеюсь, ты сможешь добиться того же, что и я. Всего наилучшего, Сэмми Дэвис-младший”.

…Я вернулся домой летом 1966 года и устроился на работу вожатым в дневной лагерь “Малибу Бич Клаб” в Лидо Бич. Как-то после работы мы оказались на пляже с другом Стивом Когутом и вдруг мимо прошла ну просто дико симпатичная девушка в мини-юбке, и я, естественно спросил Стива:

– Кто это?

– Это Дженис Голдфингер, – ответил Стив.

И тогда я сказал:

– Я женюсь на ней.

Мы начали встречаться и я влюбился. Это чувство было самым радостным и самым огромным из всех, что я когда-то испытывал. Нам было хорошо вместе. Она была восхитительна во всех отношениях. Мне было восемнадцать. Ей – семнадцать, но я мечтал, чтобы мы остались друг с другом навеки. Мы были детьми, но в Дженис было что-то, что заставляло меня думать только об
одном: “Не отпускай ее!”.

Она была невероятно добра, очаровательна и привлекательна. Кроме того, она умела рассмешить меня. Но главное, рядом с ней отступала эта чертова “потусторонность”, отравлявшая мою жизнь. И за день до отъезда в университет, я решил не возвращаться в Западную Вирджинию. Я знал, что если я уеду, мы никогда не будем вместе. Вот просто знал, и всё. Романы
на расстоянии никогда не закончатся ничем хорошим.

Я поговорил с мамой и после того, как она услышала, что творится в моем сердце, то даже не попыталась повлиять на решение. До этого мать всегда давала понять, если чувствовала, что я совершаю ошибку. Но в этот раз она промолчала. Бейсбол вернули в программу университета Маршалла, и я знал, что предстоящий учебный год сулит мне более веселые события, чем предыдущий, но я уже был абсолютно уверен, что Дженис гораздо более важна для меня, чем все на свете университеты.

Короче, я поступил в небольшой Нассау колледж в Гарден Сити, Лонг Айленд, и в качестве факультатива выбрал актерское мастерство. И всё! Я стал играть в спектаклях, петь и танцевать в мюзиклах и даже ставил там кое-что. Этот скромный колледж создал великолепный театральный курс и я окунулся в этот мир с головой. В нем существовали талантливые актеры и
актрисы, а учителя были фундаментально образованы и креативны. Постепенно я стал постигать тонкости актерского ремесла. Мы играли и ставили пьесы. Уже следующим летом я поставил мюзикл, в котором участвовал мой брат Рип. Он играл Эль Галло. Рип пел профессионально. Он работал в хоре NBC и периодически принимал участие в постановках ряда нью-йоркских кабаре.

Наш колледж располагался на старой военно-воздушной базе и мы переоборудовали один из старых ангаров в… театр! В хорошую погоду мы открывали ворота ангара и наши зрители сидели прямо на взлетно-посадосчной полосе, наблюдая за ходом спектакля. Посмотреть на наши представления собиралось до двух тысяч человек.

Однажды Рип помог мне и в другом спектакле, “Радуге Финиана”. Кстати, там была занята и Дженис. Она играла Немую Сюзанну, и я – ее возлюбленного Лепречана и когда я пел “Когда меня нет рядом с той, кого люблю”, в ангаре, поверьте, не было ни одной пары сухих глаз.

Это время было совершенно особенным для меня. Я уже не по-детски, а по-взрослому ощущал, что актерская карьера – это моя судьба.

Спустя четыре года после того, как я сказал Стиву Когуту, что женюсь на Дженис, я сделал это. Мы поженились в 1970-м году и жили в нашем старом доме наверху (Эйб и Эстелл съехали). Мы жили там около четырех лет и это было прекрасно – заниматься сексом не с самим собой! Мы счастливо женаты уйму лет, так что, кажется, я все сделал правильно.

…Через пятнадцать лет после женитьбы и двух дочерей (Дженни и Линдси), в разгар карьеры я вернулся в Нью-Йорк, чтобы принять участие в популярнейшем телевизионном шоу “Живьем в субботу вечером”. И я один из вечеров я отправился на вечеринку, посвященную двадцатилетию окончания школы. Выпускники 1965 года собрались вместе.

Я страшно обрадовался, увидев своих старых друзей. Особенно Майкла Стайна, Дэвида Шермана, Джоэла Робинса, Дэвида Беллера. Мы давились от смеха первые полчаса. И вдруг я увидел Девушку! Правда, она была разведена, ей неважно сделали пластическую операцию на носу, грудь смотрелась неплохо, но все же была ненастоящей, а попа, извините, очень
большой. Вот и слава Богу, подумал я.

Одним словом, я пошел в бар, чтобы отпраздновать это дело. И вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел Харви. Тридцатисемилетнего лысеющего Харви, который выглядел удрученным.

– Ты все еще сердишься на меня? – сразу спросил он. – Из-за отца Джо. Он был там. Билли, это все, что я тогда сказал. Я сказал: “Джо, вон твой отец”. Я не собирался тебя ранить…

– Я не сержусь на тебя, Харви, – сказал я. Но он не слышал меня.

– Билли, пойми я всю жизнь мучаюсь из-за этого. Я смотрю фильмы с твоим участием и вижу тебя по телевизору. И я – правда! – горжусь тобой. Ты молодчина! И каждый раз, когда ты появляешься на экране, мои домашние и друзья говорят: “Эй, Харви, это Кристал. Он же твой одноклассник, правда? Он же твой друг…” И я отвечаю им: “Нет, он обижен на меня…”

– Харви, – сказал я, – послушай, я не обижен на тебя, и никогда не сердился. Это была моя проблема. Ты ни в чем не виноват.

– Ты не обижен, точно?

– Точно!

Он посмотрел на меня, как смотрят люди, у которых гора сваливается с плеч. И вдруг взорвался:

– А в таком случаю пошёл ты на хер! Двадцать лет я мучался из-за того, что обидел тебя, а ты, оказывается, не был обижен? Так позвони же, зараза! Сними телефонную трубку! Сними меня с крючка! И ещё знаешь что? Ты не такой уж чудесный актер! Пошёл на хер!

После вечеринки все по старой привычке пришли к нам домой. И моя мама снова готовила, как и прежде. Все ребята, которые слушали здесь джазовые альбомы или смотрели по телевизору бейсбол, сидели почти на тех же местах, только теперь это были люди среднего возраста и все они показывали моей матери фотографии своих детей. И они были рады увидеть мою маму живой и невредимой. А как была счастлива она! Она даже помнила их прозвища! Один из моих друзей является главным врачом огромного
госпиталя в Южной Калифорнии. Он читает лекции по онкологии по всему миру, поскольку является светилом и новатором. Он попросту гений и очень важная персона. Когда мама услышала, кем он стал, она всплеснула руками:

– Как, вы говорите о Вонючке? Вонючка выбился в люди? Так это же прекрасно!

Нашу гостиную сотряс взрыв хохота.

С этим домом связано столько историй… Мы выросли там. Мы измеряли свой рост, делая пометки карандашом на двери каждые шесть месяцев. Мы вкусно ели и сладко пили в этом доме. Мы смеялись. Мы заставляли смеяться других. Мы были “Трио Найроби” здесь, на этом самом месте. Мы смотрели по телевизору Сида Цезаря. Здесь я впервые увидел “Битлз”. Мы влюблялись
здесь. И сюда же привозили своих детей, чтобы те записывали невероятные кулинарные рецепты матери. Мы оплакивали здесь уход нашего отца. Это был наш дом. Столько всего…

…Хэллоуин 2001 года. И снова вся страна пребывает в шоке. Наша семья еще не отошла от потери дяди Милта (он умер в июле этого года), да и дела дяди Бернса не очень хороши. Он слег в постель после свадьбы Дженни в минувшем сентябре, Дженис и я провели много месяцев в Нью-Йорке, контролируя ход его лечения. Он практически не мог ходить, но и без этого там был целый букет серьезных болячек. Я не мог допустить, чтобы с ним что-то случилось. Он стал моим восьмидесятисемилетним сыном. 4 сентября 2001 года, измотанные донельзя, мы, наконец, перевезли его и тетушку Дебру в
новый дом для престарелых, построенный всего в двух кварталах от Мирового Торгового Центра. Эти два здания разделяло лишь школьное футбольное поле.

Неделю спустя мир раскололся. Мы уже находились в Лос-Анджелесе, почти парализованные от страха, и не только за него, но и за нашу младшую дочь Линдси, которая жила в Нью-Йорке. Мы говорили по телефону с Бернсом и смотрели телерепортаж в тот самый момент, когда рухнула вторая башня. И тут телефон “умер”. Я заорал так, как не орал никогда в жизни. Бернс
сидел в инвалидной коляске, потому что его ноги отказали за пару месяцев до этого, и мне почему-то казалось, что башня упала прямо на здание, в котором жили они с тётей.

Линдси жила в Ист-Виллидже и наблюдала за тем, как рушатся башни, с крыши своего дома. И, как выяснилось позже, думала о том же: там дядя Бернс!

Единственным путем общения оставалась электронная почта. Она написала: “Я должна поехать к дяде Бернсу” и компьютер сопроводил получение этого сообщения по-дурацки веселым звуковым сигналом, отчего нам с Дженис сделалось не по себе. Я ответил: “Никуда не ходи! Мы не знаем пока, что это. Они говорят, что еще один самолет находится в воздухе…”

Но Линдси уже ушла. Она добралась до здания, в котором жил Бернс и убедилась, что полиция и пожарные эвакуировали всех стариков, и что все они находятся в надежном укрытии.

События того дня, да и дней, последовавших за ним, опустошили всех эмоционально и физически. Мы уже знали, что наш мир никогда не будет прежним. Через несколько недель выяснилось, что один из наших ближайших друзей, спортивный журналист Дик Шаап, неизлечимо болен – какие-то последствия неудачной операции на бедре. Это было ужасное время для нас –
тени мерещились повсюду…

Но в этот вечер, 31 октября, в Хэллоуин, привидениями и гоблинами были только лишь переодетые дети, бродившие от дома к дому в расчете на конфеты, я же ехал на четвертую игру Мировой серии. Эта серия между “Аризоной” и “Нью-Йорк янкиз” складывалась напряженно. Кстати, после того, что случилось в Нью-Йорке, вся страна – впервые в истории – желала
“Янкиз” победы в серии. Я почти уже выехал на шоссе Вест Сайд, буквально в минуте от того места, где еще недавно стояли башни-близнецы и где я живу сейчас, как зазвонил телефон…

Перевёл Александр Этман.

(Продолжение завтра).