“Два архитектора”. Часть вторая (начало – здесь же, вчера)

…А Шрека в Пуэрто-Банусе помнят. У него есть “звезда” на набережной и памятник в порту (и на бульваре в Марбелье). Каждый год лучший архитектор награждается премией его имени. А ушёл он в 2009-м году, в красивом Валле де Браво, в 110 километрах к югу от Мехико в возрасте 87 лет. Он выбрал для себя мексиканское гражданство, но когда его спрашивали, кто он, отвечал кратко – Ruso. Ни в СССР, ни в России он ни разу не был, просто жил Чеховым – в его библиотеке были собраны все без исключения прижизненные издания писателя. Мне в 2005-м году он отказал в интервью по-русски – уже тяжело болел…

Вчера, рассказывая о Шреке, я упомянул Лорана Шаппи, построившего Куршевель, который очень хотел заполучить швейцаро-русского мексиканца в свою команду. Это тоже был очень интересный человек. В 18 лет он начал исследовать горы к северу от Гренобля, но с приходом к власти в Германии Гитлера записался во французскую армию, повоевал до сдачи Парижа, попал в плен и пять лет провел в концлагере в Австрии.

Шаппи был французом и лагерные условия для французов были несколько иными – во всяком случае Лоран В ЛАГЕРЕ защитил докторскую диссертацию на тему создания горнолыжного курорта в Трой-Валле. Де Голль в 44-м выгнал из Франции правительство Виши во главе с Петеном, им дали уехать в Германию, где они существовали до 22 апреля 45-го.

И в Гренобле освобождённый Шаппи нашёл в канцелярии Петена свою диссертацию и начерченный им план будущего курорта – оказалось, что премьер-коллаборацинист обожал горные лыжи, присвоил себе идею и даже согласовал с Гитлером планы строительства “горнолыжного рая для объединённой Великой Германией Европы”. Архитектор быстро доказал своё авторство и Куршевель был построен уже в освободившейся Франции. На открытии Лоран произнёс речь: “Мы дарим этот курорт французам и надеемся, что он будет тихой гаванью для любителей спорта и отдыхающих – и зимой, и летом здесь будут царить покой и умиротворение – и послужит лекарством для переживших страшные времена соотечественников”.

Если бы Шаппи посетил своё детище сейчас, он по меньшей мере бы удивился и произнес совсем иную речь. Нет, трассы по-прежнему великолепны, да и французы иногда попадаются, но тишиной, покоем и умиротворением там и не пахнет. Во всяком случае зимой.

Бум начался в 90-е, когда в России толковые люди провели приватизацию с прихватизацией, скупив за копейки ресурсы страны. И в конце 90-х – начале 2000-х Куршевель расцвел. Le Figaro веселилась: “Выбирайте старый добрый Шамони, Брид-ле-Бен, Вожани, Авориаз, в Куршевель даже носа не показывайте. Во-первых, вы не знаете русского языка, но даже если и знали бы, то учтите, что за три дня вы потратите там свою месячную зарплату. Во-вторых, это – кич. В-третьих, вы рискуете развестись, потому что русские привозят туда таких фантастических женщин, о которых вы лишь мечтали и не только не сможете оторвать глаз, но и потеряете голову, а это чревато столкновением с деревом…” В этом смысле даже война и санкции практически ничего не изменили.

В снежном Куршевеле красавицы делятся на три группы. Первая, самая многочисленная, прибывает на работу. Представительницы этой группы приезжают со всех концов бывшего СССР по билету с открытой датой. Они не знают, насколько задержатся. Если повезёт, то на весь сезон. Называют себя инфлуэнсерами (в Майами таких тоже много).

Они спят до полудня, поскольку ложатся поздно. Вернее, рано. К 2.30 пополудни они на подъёмниках подтягиваются (естественно, без лыж) в “Бель Эйр”, “Ле Казероль”, “Багатель” (он и в Майами открылся, и контингент тот же), и другие горные рестораны с ди-джеями, подтанцовкой, пиццей за 280, шампанским за тысячу, икру за тысячи.

А там блондинки и брюнетки – душистый цвет,

Покрывший ветки подобьем лёгкого снежка

При первом ветре пасть готовы

Слегка хмельны, слегка бедовы

И образованы слегка…

Случается, что уходят тоже сами, поскольку предложение заметно превышает спрос.

Вторая группа – любовницы с маленькими собачками, которые прибывают в январе, после того, как уезжают жёны. Они остаются в Куршевеле на весь оставшийся сезон, готовые в любой момент к прилёту любимых, группируются по статусу содержащих и интересам (в случае их наличия), 5-6 раз в неделю посещают ночные клубы под присмотром довереных лиц. Когда кто-то из них перебирает, доверенное лицо аккуратно изымает человека из взбесившегося мира и отвозит домой. Танцуют такие девушки исключительно друг с другом, но иногда, если патрон велит, доверенное лицо может превратиться в Джона Траволту, танцующего с Умой Турман в “Криминальном чтиве” (Pulp Fiction).

Третья группа малочисленна и состоит из девушек, ищущих спутника жизни среди легковерных французов. Днем они занимаются на курсах французского и оттачивают его, устроившись на работу. Ирония судьбы, как рассказала одна из них, что знакомятся они, в основном, с русскоязычными парнями, прибывшими сюда с аналогичными целями.

В половине четвёртого утра я отослал сыновьям в Чикаго, наряду с другими и этот снимок из ночного клуба La Ferme Saint-Amour – иллюстрирующий сегодняшнюю заметку. Сыновья, которым на двоих уже почти 74 года, откликнулись синхронно и вопросом, в котором сквозила слабая надежда: “Это не мама???” “Нет”, – ответил я, предварительно удостоверившись. Младший сын прислал эмодзи уродца, облегчённо оттирающего со лба выступивший от волнения пот.

А в пульсирующем до 4.45 “Ле Фарконе”, построенном папой Куршевеля Лорана Шаппи – архитектором, которого за смелый отход от любых догм называли “анархитектором”, он смотрел на всё это с большого портрета немного удивлённым взглядом. Вы теперь понимаете, почему.

Но зори здесь – тихие…

Александр Этман.