Человек не уходит из этого мира окончательно, пок есть те, кто его помнит. Памяти Клары Александровны (26 августа 1914 – 3 февраля 2010)

* * *

Четырнадцатого мая Веня прямо с утра поехал за Фаней. Того требовала ситуация: у Ленки снова поднялась температура, а няня накануне сбежала, польстившись на щедрые посулы какой-то компании по трудоустройству, объявление которой она прочитала в его же газете. Ленку одну не оставишь, а дела не отменишь, поэтому Фаня – единственная альтернатива. Правда, через полторы недели ей исполнится девяносто лет, и ей самой нужен уход, но все же Веня посчитал, что стар и млад вдвоем

составят рациональное целое.

Фаня согласилась с готовностью. Она долго выбиралась из джипа, жалуясь на погоду и старые кости, вошла в дом, принеся с собой запах лекарств и тяжело дыша, выложила на стол мясорубку, ленивые вареники и приемник русского радио.

– Что поделаешь, – сказала она подруге, устроившись поудобней с телефоном в руках, – надо выручать. Заболела Леночка, а они все работают. Сейчас сварю бульон, будем лечить…

А днем Веня приехал и уложил дочку спать. Фаня сидела у окошка и беззвучно шевелила губами, смотрела на траву и улыбалась.

– Чему ты улыбаешься? – спросил он.

– А, это ты, – сказала она, обернувшись. – Очень хорошо! Послушай, что я думаю им сказать на юбилее, ты же в этом понимаешь. Я хочу им сказать: “Дорогие друзья! Всю свою жизнь я думала, что сбудется пророчество учительницы моей Томочки, а моя Томочка была очень живым ребёнком и учителям с ней было нелегко. Так эта учительница однажды сказала,

что “всё это только цветочки, а ягодки будут впереди”. Она имела в виду, что Тома плохо кончит и я тоже, раз у меня такая живая дочь. И когда я видела, что моя Тома действительно чересчур живая, я вспоминала слова этой учительницы. Но прошли годы и я могу сказать, что эта учительница ошиблась. Ягодки действительно созрели, но какие! У меня две

замечательные дочки и столько же зятей, внучка и четыре внука (я тебя тоже считаю). Но самое главное – у меня уже три правнука и одна правнучка, и даже уже праправнук, а это самые главные ягодки. И я знаю, что хотела бы прожить свою жизнь именно так, как прожила, если бы мне предложили сделать это во второй раз. И вы все такие красивые за этим столом, что мне очень приятно. И я счастлива, и спасибо вам большое”. Ну как?

– Бабуля, я тебя люблю, – просто ответил Веня.

– Хорошо, правда? – сказала она с улыбкой, пропустив мимо ушей Венино признание. – Куда ты спешишь? Сядь, я расскажу тебе немножко мою жизнь.

…В принципе, можно сказать, что Венька женился на Дине из-за Фани. Он как-то рано остался без собственных бабушек и даже не подозревал, как это здорово – их иметь. Особенно такую, как Фаня. Динка познакомила его сначала с ней, а уж потом с родителями. И если будущий тесть Виктор почему-то все время хотел приобщить Веню к строительству дачи,

то бабушка просто с удовольствием кормила. Поэтому он любил туда заходить.

В те годы Фаня работала с румынскими туристами, приезжавших в Ленинград. Румыны шумною толпою заваливались в двухкомнатную квартиру на Васильевском и по бросовой цене радостно расставались со своими вещами и “бронзулетками”, которые затем перекочевывали в комиссионные магазины. Бабушка страшно жалела, что не владеет финским, поскольку финнов в Питере было гораздо больше, чем румын.

– Она знает румынский и это её хобби, – объясняла Вене Дина.

Когда он пришел к Фане в первый раз, она как раз торопилась на рандеву с посланцами Чаушеску.

– Очень приятно, – сказала она. – Вы побудьте здесь, я приду и сделаю вам гратар. Вы знаете, что такое гратар?

Она прошла в кухню и показала ему чугунную сковородку с конусообразным днищем. В этот момент в дверном проеме появилась соседка.

– Верочка, – ласково сказала Фаня. – Тут у меня в холодильнике остаётся ровно восемь яичек. Берите сколько хотите.

– Спасибо, – прокуренным голосом сказала Верочка. И добавила с сарказмом, на который, впрочем, Фаня внимания не обратила: – Век не забуду вашей доброты…

– Ну я пошла, – сказала Фаня и хлопнула дверью.

Тогда из комнаты вышел дедушка Гриша. Он взял Веню за руку и подвел к буфету.

– Что смолкнул веселия глас? – спросил он. – Раздайтесь вакхальны припевы!

Он достал початую бутылку водки и добавил:

– Да здравствуют нежные девы и юные жены, любившие нас!

Ему было 83.

– “Вакхическая песня”, – сказал Веня, беря рюмку.

– Почему бы и нет? – сказал он. – А вам нравится Лермонтов?

– Это Пушкин, – сказал Веня.

– Это Пушкин, – сразу согласился он. – Но я спросил вас, нравится ли вам Лермонтов…

Дина начинала нравиться ему все больше.

… – Я родилась в маленьком румынском городе – Гальце, – молвила бабушка, и Веня подумал, что она выучила наизусть не только свой тост, но и автобиографию.

– Не румынское это название – Гальц, – сказал Веня.

– Ну вообще город назывался Галац, а ещё Галаци, но его все называли Гальцем, он был маленький и там жило много-много евреев. Мои родители были очень почётными людьми. Мама была не особенно грамотная, но образование дала всем четырём детям. Папа занимался бизнесом, у него был магазин на главной улице и много приказчиков. Я была самая старшая…

– Бабушка, – сказал Веня. – Скажи по-честному, как тебя зовут на самом деле?

– Моя мама долго не могла родить. Но это длинная история. Её маму звали Фенечкой. А она, чтобы родить меня хорошо, всё время носила знак “хай”, что значит – “к жизни”. И когда я родилась, они записали меня, как Хай-Феня. Но Хайкой папа не хотел меня называть и все звали Феней. А Феня по-русски – Фаня!

– Ты уверена? – спросил Веня.

– А что же? – с удивлением ответила она.

– Итак, ты была самая старшая…

– Потом шла Сара, потом Гершик, а потом Саша, самый младший.

– А как их звали?

– Сара была Сарой, Гершик – Гершиком, а Саша, конечно, Шойлик. Так и жили. Моя не очень грамотная мама всегда говорила: “Девушка без образования – как король без короны”. И я всегда училась очень хорошо. Дома мы говорили на идиш, а в школе – по-румынски. По-русски говорить запрещалось, скажешь “здрасте”, и уже выгоняли, да я и не умела.

У меня было много кавалеров. Один уехал в Париж, ну, не в Париж, а в Нанси, под Парижем есть город такой. И он мне писал письма. На французском писал, на такой красивой бумаге и, наверное, нарочно окунал эту бумагу в одеколон, и конверт тоже и все это так пахло, что я удивлялась, что письма доходят, так хорошо это пахло. Получив письмо, я брала его в гимназию и мы читали его, и все девушки мне очень завидовали, потому что Париж – это всё-таки Париж, а у них были только какие-то кузены в Бухаресте.

Наша гимназия была католическая и однажды одна монахиня отобрала у меня мое пахнущее одеколоном письмо, в котором были слова любви и мечты о женитьбе. Мои одноклассницы просили ее отдать мне письмо и даже закрыли дверь, но монахиня сказала, что все будут исключены и ее выпустили вместе с письмом. Я плакала и думала, что моя бедная мама не переживет, если меня выгонят. И через сорок минут монахиня позвала меня. Я зашла в комнату, где висела огромная икона. Монахиня сказала, что это недопустимо – переписываться с юношей, тем более с таким, у которого на уме один грех. Она заставила меня поклясться на иконе, что я никогда больше не напишу и не встречусь с ним. И я, конечно, поклялась. Что мне ее икона, понимаешь? У меня же другая вера. И я палец на левой руке загнула и перекрестилась на этой иконе. Может и зря, потому что больше я этого моего француза никогда не видела.

Вскоре я закончила гимназию и папа сказал:

– Я хочу, чтобы ты вышла замуж. Я тебе куплю хорошего мужа, доктора.

Я не обиделась. Я была очень красивая и все кавалеры просто падали от меня, но тогда это было принято. Если у отца невесты было много денег, то он мог купить доктора. Второй разряд для кандидатов в мужья – инженерный. У кого денег было поменьше, довольствовался адвокатом. Еще меньше – коммерсантом. Если денег не было, то не знаю, у папы были.

Но я не хотела замуж. Я сказала папе:

– Я хочу учиться. Мама говорит, что девушка без образования как король без короны.

И папа удивился:

– Что ты имеешь в виду? Ты – единственный в Гальце бакалавр. Я горжусь тобой!

– Но есть еще университет! – сказала я.

– В Гальце нет университета, – ответил папа. – Готовься к свадьбе.

И я плакала опять. А мама мне тихо говорила, что в Бухаресте живет такой Гриша Нудельман, он был нашим очень хорошим знакомым, но я его не помню, потому что он на четырнадцать лет старше и женился, когда я была маленькая. Но он очень толковый, говорит по-французски и, если я напишу ему, он поможет устроиться.

И я написала. Я очень волновалась, что мой французский не очень хорош и поэтому написала по-румынски, чтобы не было ошибок.

“Уважаемый Гриша…” Ну, я не помню, что я там писала, но очень красиво получилось, там… что я хочу совершенствовать французский и так далее. И через месяц пришел ответ, тоже по-румынски. Он писал, что на расстоянии помочь ничем не может, но если я приеду, то он постарается.

(Продолжение следует).

Александр Этман.