II

(Продолжение. Начало здесь же, но вчера)

…В Бухаресте меня встретили подруги. Я поселилась у них в общежитии. Мне было страшно, потому что Бухарест – очень большой город, намного больше, чем Гальц и мне нужно было найти англо-румынский банк, где Гриша работал заместителем директора. Он работал в этом банке заместителем директора и подрабатывал учителем физкультуры.

– Бабушка, замдиректора англо-румынского банка должен был подрабатывать учителем физкультуры?…

– Ему нравилось, он был большой чемпион… Так вот, я боялась, что потеряюсь в этом громадном городе. Я купила мел и помечала крестиком дома, чтобы найти дорогу назад. С третьего раза я нашла этот банк. Там у дверей стоял швейцар, очень важный. Я попросила доложить Грише, ему доложили. Он принял меня и посадил в огромное кожаное кресло. Он был такой красивый, что я чуть не потеряла сознание. Он хотел показать мне, какой он важный и поэтому три часа он работал, а я просто сидела и смотрела на него. Потом он позвонил куда-то, заказал машину и мы поехали в одну семью. Там он меня устроил гувернанткой, я учила какого-то мальчика французскому языку и гуляла с ним в парке. Денег эти люди платили мне столько, что я вполне могла позволить себе капроновые чулки! Жила я по-прежнему в общежитии и Гриша часто приезжал туда, давал мальчикам денег и они бежали за вином и закуской и мы шумно гуляли. Он умел гулять! Он никогда не показывал виду, что любит меня, хотя подруги говорили, что он иногда долго смотрит на меня, когда я не вижу. Но я, конечно, видела. Потом он сказал, что влюбился в меня, когда я сидела три часа в этом кожаном кресле, но это было потом, когда я почти повесилась…

* * *

…Он родился не там, где серое небо расколото надвое величественным шпилем Адмиралтейства, но удивительно гармонично вписался в ленинградскую жизнь, как без труда это делал всегда и всюду. Рассказывая о Фане, о нём нельзя умолчать. Но делать это следует осторожно. Во-первых, потому, что Гриша Нудельман не любил паблисити и жил весёлой, больше частью выдуманной жизнью, которая, несмотря на свою эфемерную фактуру, его чаще ласкала, чем била. А во-вторых, что исходит из “во-первых”, истины от него добиться было невозможно. Даже графу: “Место и дата рождения” он каждый раз заполнял по-разному.

За свою долгую жизнь Гриша успел побывать банкиром, учителем, строителем, солдатом, раввином, шулером, председателем еврейской общины, спортивным функционером, шофёром, зеком и советником председателя райисполкома. Он был полным кавалером Орденов Славы (не уверен, что он знал, что таких кавалеров всего 2674 и что в правах они приравнивались к Героям Советского Союза), хотя Вторая мировая война для него закончилась, когда личный врач королевы Марии вызволил его из румынской армии за крупную взятку. Гриша не очень любил звенеть “своими” орденами, но планки надевал. 9 мая и во все другие дни он выпивал с фронтовиками и рассказывал им такие правдоподобные истории, что те отдавали ему честь и приносили “гвардии полковника” домой на руках. Как минимум трое из них готовы были поклясться под присягой, что служили под его началом. Со Всевышним у него были свои отношения, праздники отмечались все, в Судный день постился в ожидании хмельного заката. В синагоге читал наизусть целые куски из Танаха (это священная книга иудаизма, состоящая из трёх частей – Торы, Пророков и Писаний), блестяще играл в шахматы, утверждал, что научил играть Михаила Ботвинника, саркастически улыбался, когда при нём 6-го чемпиона мира называли “патриархом советской шахматной школы” и гордился тем, что пять раз выиграл в блиц у Михаила Таля в рижском Верманском парке во время короткой командировки – Таль хохотал, когда узнал об этом и просил меня “познакомить с дедом”, а когда я позволил себе усомниться в этих победах, Гриша показал мне все пять позиций, в которых “Таль был вынужден сдаться”, и сделал это так искромётно, что сдался я. Короче, он бы не бежал с позором из Васюков, как Остап, который ему в подмётки не годился.

Дедушка любил жить красиво и просадил за свою жизнь кучу денег. Но не бездарно, а с размахом и пользой для души и тела. То, что Фаня так изумительно готовит – его заслуга, он натренировал её почти ежедневными приёмами. Добродетели в нём тесно перемешались с пороками, но вреда, кажется, он никому не принёс. Зато веселье источал громадное. Вене всегда нравились такие люди. В конце концов цветную капусту в вазу не поставишь, туда вы ставите томные розы, но даже не пробуйте сварить из них суп…

Он был без сознания, когда медсестра пришла сделать ему укол морфия. Веня не понимал, зачем, ведь он без сознания.

– Не надо, чтобы он мучился, – сказала она.

И тут он пришел в себя. Открыв глаза, он улыбнулся, сказал: “Ого!”, погладил медсестру по ноге и умер.

Саша, брат Фани, узнав об этом, спросил:

– Погладил и всё? Не может быть! Он наверняка назначил ей свидание, ты просто не расслышал…

Гриша не сомневался, что уйдет легко. Как жил…

* * *

… – В университете я выбрала немецкий, – бабушка сосредоточилась и произнесла фразу по-немецки. – Когда я приезжаю в Германию, там все удивляются. Конечно, сейчас я говорю хуже, чем семьдесят лет назад, но все равно лучше, чем многие из тех, кто там живёт. Так вот, я училась в университете и процветала. Вызвала Сару из Гальца и Гершика тоже. Сестра поступила на фармацевтический факультет университета, а брат – в индустриальный политехникум. Кстати, Сара и “настучала” папе с мамой о том, что я встречаюсь с Гришей.

Нужно сказать, что Гриша не только был старше меня на 14 лет, но эти 14 лет не прошли даром, поскольку он был женат и имел сына Золика. С женой, правда, он жил неважно. Она была очень красива, очень. Один его подчиненный, банковский клерк, даже хотел утопиться из-за любви к ней, но у него что-то не получилось. Она хотела спокойной семейной жизни, а он любил играть в карты и веселиться. И они состояли в браке формально, можно сказать.

И вот Сара пишет письмо в Гальц, в котором рассказывает, какая я хорошая и как помогла ей устроиться в Бухаресте. А заодно отмечает, что я встречаюсь с 32-летним мужчиной, женатым и с ребенком, довольно обеспеченным, но ветреным бабником – Гришей Нудельманом. И что если меня сейчас не спасти, то позор покроет не только меня, но и её –

будущего фармацевта, а также Гершика и даже Шойлика, который об этом и не подозревает ввиду малолетства. Кроме того, папа с мамой, отмечает в письме Сара, будут прятать глаза, проходя по главной улице Гальца, потому что все будут указывать на них пальцами и усмехаться вслед.

Папа, конечно, приехал сразу же. Но я забыла сказать, что за мной ухаживал ещё один такой Жан. Очень-очень богатый. У него были фабрики, а дом такой, что можно было сойти с ума. И этот Жан очень меня любил и хотел жениться. Но он был маленький и такой урод, что можно было снова сойти с ума. И вообще – я любила моего Гришу.

Когда приехал папа, он сразу же на вокзале закричал:

– Поехали домой!

Но потом передумал и захотел встретиться с Гришей, чтобы сказать ему парочку угроз.

Они встретились и пока папа открывал рот, Гриша сказал:

– Поздравляю! Вы приехали посмотреть на будущего жениха Фанечки, и правильно сделали. Всегда лучше знать, с кем имеешь дело. Жан – не очень симпатичный малый и я бы даже сказал, что им можно пугать не особенно послушных детей, но он богат и предан вашей дочери. Если хотите, могу устроить для вас приём в его доме. Еще раз – поздравляю!

Папа очень обрадовался. Он понял, что провинциальная Сара всё перепутала. На другой день мы поехали к Жану. У него было много прислуги и обед был очень вкусным. Папа почти упал в обморок от такого роскошного дома. Жан рассказывал ему о своих фабриках, а Гриша пил водку, рассказывал анекдоты и гладил меня по колену под столом. Я сидела вся красная и не знала, что будет. А было то, что Жан и Гриша поехали провожать папу на вокзал. Папа смотрел на Жана с любовью. Перед отъездом он пожал руку Грише и тихо сказал:

– Я никогда не забуду, что вы сделали для моей дочери. Огромное вам спасибо, я ваш вечный должник. Вы меня понимаете…

Мой папа был хороший человек, но скупой и поэтому Грише ничего не светило, даже если бы все было и правдой. Но это была неправда и когда поезд на Гальц отошел от перрона, Гриша взял Жана под локоть и сказал:

– Запомните, граф: я люблю эту девушку и прошу вас забыть о ней, поскольку женюсь на ней я.

Жан очень расстроился, но потом попросил хотя бы частично компенсировать расходы на приём и пролётку, и Гриша дал ему денег.

Через некоторое время Сара опять написала письмо в Гальц. И тогда папа просто вышел из себя. На этот раз он не приехал, но прислал письмо, в котором говорилось, что если я не брошу “женатого старика”, то семья от меня отказывается. И я сказала Грише, что еду в Гальц и уговорю родителей. Я взяла с него слово, что он не приедет, потому что была уверена, что папа наймет какого-нибудь цыгана и Гришу зарежут. Но, конечно, мой Гриша приехал уже на следующий день. Меня к этому

времени уже заперли в пятой комнате и сказали, что не выпустят. Папа вызвал Шойлика и всю нашу прислугу и объявил, что выгонит из дома каждого, что принесёт мне записку от Гриши или отнесёт ему письмо от меня.

Тогда я объявила голодовку. Папа сказал:

– Захочет жить – будет кушать!

Но по ночам я слышала, как плакала мама.

Я не кушала две недели. Ничего не менялось. Тогда я решила повеситься. У нас был такой шнур на кроватью – потянешь один раз – и свет включался, потянешь второй – выключался. Вот на этом шнуре я и повесилась. Я уже была вся синяя, когда, слава Богу, мои хрипы услышала прислуга-румынка и, открыв дверь, вытащила меня из петли. Мама рыдала, а папа молчал и рвал на себе волосы.

– Ты так его любишь? – спросил он наконец.

– Люблю! – сказала я.

– Но он не может любить тебя, он просто развлекается!

– Нет, любит!

Я опять хотела повеситься, но в конце концов папа разрешил позвать Гришу. Он прибежал ровно через пять минут, целовал мне руки, потом маме, а потом извинился перед папой за спектакль, который устроил в Бухаресте.

– Я свободен и люблю вашу дочь. Я буду хорошим мужем, – сказал Гриша таким голосом, что заплакали все, даже он сам.

Через десять дней у нас уже была помолвка, а повенчались мы в синагоге в Бухаресте.

(Окончание следует).

Александр Этман.