Вчера внука выпустили из школы на час раньше в честь еврейского Нового года. Не удивляйтесь: есть в Чикаго, оказывается, западные пригороды, где этот праздник отмечался в школах не в канун (11-го) и не по завершении (13-го), а спустя два дня после завершения – 15 сентября (в школьном календаре так и написано – “September 15. Early release – 2.05. Rosh Hashanah”). Отмечается он путём сокращения дневной программы на час. В северных пригородах Чикаго дети испокон нашего американского веку вообще не учились в это время – невзирая на этническое происхождение. И поэтому все они очень радовались еврейским праздникам, даже одноклассники моего сына – Ахмад и Мабрук Халили, которые после Нового года с нетерпением ждали Судного Дня и уточняли у нас детали “Симхат торы”. А теперь – вот, забирайте, говорят, не в 3, а в 2. Дескать, праздник у евреев. Жуть!

Но… Давайте пока не жаловаться, потому что если всё пойдёт дальше, как сейчас, эти праздники возьмут – и вообще отменят. Вместе с отмечающими. Как понедельники в песне Миронова из “Бриллиантовой руки”. Короче, вчера мы с женой и тёщей сначала готовились провести, как здесь говорят, “Quality Time” (буквально – “качественное время”) с внуком, а потом забрали и провели – с музеем, разрешёнными удовольствиями и срывом запретных плодов. И поэтому ежедневную свою колонку я не написал и заменяю её сегодня небольшой былью из книги “Красный волк” (Берлин, 2024). Тем более, что у одного из её персонажей недавно был день рождения.

* * *

…Иногда адекватные люди совершают неадекватные поступки. Я не о себе, хотя я их тоже совершал. И не раз. Просто не могу позволить себе нескромность назвать себя адекватным. Конечно, в основном такое происходит в нетрезвом состоянии. Например, однажды, еще неженатым, то есть как минимум до 23 лет, я случайно попал на “Дачу аптекаря Яскеляйнена” в Карелии. Не спрашивайте как. Я был в командировке в Сыктывкаре, по-моему, в рамках акции “Мама, папа, я – спортивная семья” и, кажется, связанной с лыжами. Во всяком случае, было очень холодно и у меня есть вырезка из “Советского спорта” с каким-то совершенно идиотским текстом на эту тему, подписанным мною.

Моё неведение объясняется просто: не знаю, как сейчас, а тогда весь Сыктывкар жил по принципу: “Если нет повода, чтобы выпить, это ещё не повод, чтобы не пить”. И чтобы выжить, я должен был улететь из Сыктывкара в Петрозаводск, оттуда в Ленинград, а из Ленинграда в Ригу. И, видимо, что-то произошло в Петрозаводске. Или по пути в него. Короче, я проснулся на “Даче аптекаря Тауво Яскеляйнена”. Этот аптекарь жил в Хельсинки, но был родом из Карелии и даже свою хельсинскую аптеку назвал “Карелией”. Каждое лето он наведывался в родовое гнездо на пустынном берегу залива Кирьявалахти (потом там на островках снимали “Особенности национальной рыбалки”), но как-то ему прислали телеграмму, мол, “всё хорошо, прекрасная маркиза”, но произошёл пожар и “уж дома нет, сгорел до основанья”. Яскеляйнен вообще не интересовался политикой и поведением СССР, и только этим можно объяснить тот факт, что он три года, начиная с 1935-го, с молодым, но талантливым архитектором Паули Бломстедтом беспечно строил себе дачу на живописном пепелище, в полутысяче километров от столицы, успел там два сезона пожить, окончательно закончил её незадолго до “Зимней войны”, по итогам которой СССР отхватил 11% финской территории, включая, конечно, аптекарскую дачу…

Разумеется, остальные имена я опускаю – кодекс журналистской чести.

Когда мне объяснили местоположение, я впал в тоску. От Петрозаводска до Сартавалы, где “Дача” – часа четыре на машине. Реально – от Онеги до Ладоги!”…Реки и горы, от Онеги до Ладоги – леса и поля”, а также “ехать и ехать” и “не рукою подать”. Пешком я бы замёрз. И там волки (медведи, косатки), но волки – точно… Пищевая цепочка. Дойти я не мог.

Через полчаса мне сказали:

– Ты появился на ужине с композитором N. и был неотразим.

– С композитором N., – тупо повторил я.

– Ну, или певцом…

– Но мы незнакомы.

– Вы хорошо знакомы, – сказали мне.

– А где он?

– Гуляет.

Помню много чая. Потом пришёл действительно N, которого, как мне казалось, я раньше видел только по телевизору, и закричал:

– Сашка, я принёс тебе тулуп, пойдём ловить рыбу! Скоро ужин!

Когда туман рассеялся, выяснилось, что “Дача Яскеляйнена” – это Дом творчества Союза композиторов СССР. Домиков тридцать и большой дом аполитичного финского аптекаря, погоревшего на любви к родным пенатам. В большом доме, сказали мне, Родион Константинович Щедрин сочинил “Кармен-сюиту” для своей жены Майи Плисецкой. И тогда Александр Наумович Колкер взял и написал там же для своей жены Марии Пахоменко песни “Будет долго Карелия сниться” и “Стоят девчонки” (которые в сторонке, теребя). А сейчас здесь и N, и R, и B, и другой R, который ни с кем не разговаривает после успеха в модном театре: “Нос задрал, ходит как Эндрю Ллойд Вебер. Говнюк редкостный (я заменил токсичное одушевлённое существительное относительно нейтральным “говнюком” – А. Э.)…”

Где, а главное, как у нас с N. установились такие доверительные отношения, я вспомнить не мог и поэтому сказал:

– Я у него интервью брал… в Москве… на премьере.

– А у меня в Петрозаводске, – миролюбиво сказал N.

Так вот оно что…

– Послушай, – спросил я, – а почему такая тишина в Доме творчества композиторов?

– А тут никто не сочиняет, – ответил он. – Только про себя. Все боятся, что у них мелодию с—–т.

– А Щедрин не боялся?

N. откупорил бутылку “Плиски”.

– Щедрин, – сказал он, – сам у кого захочет, у того и с—–т. И спасибо ещё скажешь. Лауреат Ленинской премии…

– А для чего тогда тут рояль?

– Так Дом же композитора…

– Гаммы хоть будешь играть?

– Зачем?

– Чтобы пальцы помнили…

– Я ж не пианист, – сказал N. и мы чокнулись.

Он вёл себя очень интеллигентно и адекватно почти весь вечер, но под конец ужина всё-таки подрался с заносчивым R, который фальцетом кричал: “Милиция!”, а потом схватил непочатую бутылку водки и все уже ахнули от того, что сейчас произойдёт страшное кровопролитие с участием двух знаменитостей, но он убежал вместе с бутылкой. А N. победно пел песни собственного сочинения, которые в те времена крутили “все радиостанции Советского Союза”, то есть “Маяк”. И был, как ему сказали те же люди, неотразим. И это правда.

А “Дача аптекаря Яскеляйнена” мне до сих пор изредка снится. Вернее, антураж. Красота на Ладоге всё-же неописуемая…

Александр Этман.