Вчера исполнилось 44 года со дня смерти Леонида Брежнева (и прихода к власти в СССР Юрия Андропова). По этому поводу повторю рассказ из “старенького” о том, что произошло в тот день со мной и моими друзьями. Короче, история, которая, к счастью, окончилась ничем.

* * *

…На первую половину восьмидесятых в СССР пришёлся период, метко названный кем-то “гонкой на лафетах”. Лидеры умирали один за другим и всех их везли на орудийных лафетах из Колонного Зала Дома Союзов на Красную площадь. Когда по утрам вместо лёгкой музыки по радио звучали симфонии, люди знали – ушёл из жизни еще один верный марксист-ленинец. Начало “гонкам” положил Брежнев. Когда он умер, запретили гульбу в ресторанах и повсюду вывесили флаги с черными лентами. Но мы, как обычно, пришли в популярное рижское молодежное кафе “Аллегро” и Володя Костромин – председатель общественного совета – увёл всех в подвал, где валялся театральный реквизит и репетировал аполитичный контрабасист Янис.

– Никакой музыки сегодня, – зашипел на него Володя.

– Почему? – спросил Янис.

– Брежнев умер! – хором сказали мы.

– И почему нельзя музыку? – удивлённо спросил Янис, обнимая своего струнного гиганта.

– Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь, – сказал поэт-юморист Юра Иванов.

– Бастер Уильямс играет джаз и ничего, – сказал Янис.

– Бастер Уильямс живёт в Нью-Джерси, – ответил Юра.

– Какая разница?

– Большая. Всё, иди, – махнул рукой Костромин.

– Но я же пиццикато, не смычком, – взмолился музыкант, – у меня концерт завтра в Елгаве.

– Все концерты отменили, – сказал Костромин. – Навсегда.

Когда контрабасист, пожав плечами, ушёл, Володя шёпотом произнёс:

– Ребята, есть возможность проскочить в партию. Давайте выступим инициаторами “брежневского призыва” в КПСС. Был же “ленинский призыв”! Этман опубликует наше воззвание в “Советской молодёжи”…

Началось обсуждение. Собравшиеся верили, что вступление в партию гарантирует продвижение по службе и прочие блага. Первым слово взял Толик Гросман.

– Товагищи, – волнуясь, сказал он. – Я считаю, что Володя высказал замечательную идею – коллективного вступления в пагтию. Только я вынужден взять самоотвод: некотогые, возможно, не знают, что моя семья с семьдесят девятого в “отказе”.

– Минус один, – констатировал Костромин.

Поднялся я:

– Я пока ещё не в отказе, – сказал я. Гросман мученически вздохнул и развел руками, показывая, как ужасно находиться в отказе. – Давайте сначала закажем коньяк. Может быть, выпив, я пойму, почему должен пробивать на страницы республиканского издания безумное воззвание о “брежневском призыве”, подписанное десятью евреями и смахивающим на цыгана Костроминым.

– Ответь прямо, ты хочешь в партию? – сурово спросил Володя.

– Нет, но чем смогу – помогу.

– Минус два!

– Мужики! – сказал Юра. – Вот я по глупости вступил в партию и теперь за каждую мелочь мне вкатывают по выговору. С “Альфы” уволили, на ВЭФ не берут, у вас, говорят, “строгач”.

– Твой случай нетипичен, – возразил Костромин. – Ты лентяй, белогвардеец, алкоголик и в партию попал случайно.

– Я не отрицаю, – согласился Юра. – Но тут собрались исключительно лентяи и алкоголики. Послушайте Этмана и закажем коньяк – помянем бровастого.

Костромин сделал страшное лицо, но мановением руки одобрил идею поэта.

Мы с Юрой ушли наверх за коньяком, а когда вернулись, то увидели такую картину: Володя расхаживал по подвалу как Ленин с картины “Ильич, диктующий “Декрет о земле”, а отказник Гросман сидел за столом и что-то писал.

– Я вижу, большевистские настроения взяли верх, пока мы затаривались, – сказал мне Юра. – Гросман, измени почерк. Или ты думаешь, что с партийностью тебя выпустят быстрее?

– …болью отозвалась в сердце каждого советского человека, – диктовал Костромин. – Ушел из жизни выдающийся борец за коммунистические идеалы, за цветущий мир без войн, за безоблачное небо над человечеством…

– С похмелья он очень красноречив, – шепнул Юра. Мы чокнулись. – Почему ты не хочешь вступить в партию?

– Потому что в нашей редакции партийные собрания проходят по пятницам на закате, а я еврей. Извини.

– Ничего, я привык… я сам еврей – по жене, – сказал Иванов и налил по новой.

Костромин продолжал:

– …и в это тяжелое для страны время мы, представители творческой интеллигенции, чувствуем необходимость еще теснее сплотиться под сенью Коммунистической партии Советского Союза…

– “Под сенью” – это плохо, – сказал я. Сень может быть у дерева, и вас обвинят в сравнении КПСС с дубом.

– Спасибо, – холодно согласился Костромин. – Сделаем так: “под знаменами Коммунистической партии”.

– Ты видел эти знамена? – разламывая конфету, спросил меня Юра.

– Нет, но они есть наверняка. Знамена есть у всех. Даже у нашей редакции есть свое знамя. В него недавно сморкался собкор “Литературки” по Латвии Жора Целмс.

– Я тоже знаю одного собкора, – оживился Юра. – Точнее, я видел его. Неделю назад мы столкнулись ночью на улице Дзирнаву – он тоже пришел за водкой к спекулянтам. А тут – менты! Он и говорит: “Как вы себя грубо ведете! Да вы знаете, кто я? Я – собственный корреспондент… А менты ему говорят: “Вот и хорошо, что собственный корреспондент, такие нам и нужны…” И запихали в “воронок”. А я убежал.

– …мы полны решимости включиться в эту борьбу активно и самоотверженно, делом доказать справедливость наших притязаний называться коммунистами, – закончил Костромин. – Подписи…

– Погоди! – встрял Юра. – Ты забыл продиктовать: “Заранее благодарны…”

– Заткнись! – свирепо гаркнул Костромин. – Подписи: Владимир Костромин, рабочий; Юлия Друкер, бухгалтер; Оксана Фараджева, балерина; Анатолий Гросман…

– Отказник, – заржали мы с Ивановым.

– …художник; Семён Плоткин, музыкант, Рафаил Гавартин, филолог, Зиновий Рапопорт, дирижер…

– С такими фамилиями вас примут только в Компартию Израиля, – резюмировал Юра. – Не волнуйтесь, кретины, я всем вам дам рекомендации. Но моей вам мало. Нужно еще шесть-семь. Не переживайте: сейчас я приведу сюда знакомых барыг – они все сплошь коммуняки – и за сто граммов дешевенького молдавского дадут вам все, что нужно. Они скажут: “Ой, мама, нашего полку прибыло…” Сам-то я вступил в армии, после политинформации, с тяжелого похмелья, но мой долг – предостеречь вас от этого редкого по идиотизму шага. Всё!

– За эту пламенную речь, коммунист Юра Иванов, вас могут… – начал Костромин.

– …И нас могут, и вас смогут и – скажу больше – будут! И в этом-то все и дело. Выпьем! – сказал Юра и поднял рюмку.

И мы выпили. И Костромин вскоре остыл. И обнимался со своим недавним идейным противником, который сказал, что завтра в “Аллегро” не придет.

– Совершенно исключено, – сказал Юра. – После работы – партийное собрание…

Александр Этман,

1992.