Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

…Двери раскрылись, свет ослепил меня и она бросилась ко мне.

– Билли, Билли, отца больше нет. Отца больше нет.

Дядя Дэнни был с ней. Они говорили одновременно, но я слышал только одно:

– Отца больше нет. Его невозможно было спасти.

– Отца больше нет.

– Папа умер.

– Он умер.

– Отец умер…

Я не понимал, что происходит. Я думал, они говорят о своем отце. Я спросил:

– Дедушка умер?

Мама бережно взяла мое лицо в свои ладони и сказала:

– Билли, нет. Послушай меня. Послушай меня, мой любимый. У отца случился инфаркт прямо во время игры и он умер. Они пытались его спасти, но не смогли. Он скончался. Он умер прямо там, Билли. Он не вернулся со мной домой. Его больше нет. Отца нет…

Она сидела на моей кровати рядом со мной и я обнял ее, так, как это делал отец. И первыми словами, обращенными мною к ней были: “Мама, всегда буду заботиться о тебе. Всегда…”

Она посмотрела на меня, глаза ее наполнились слезами и она просто сказала: “О, Билли…” И положила голову на мое плечо…

– Я должна позвонить Джоэлу и Рипу, и сообщить им. Билли, как я смогу им это сказать? Помоги мне подобрать слова. Оденься. Твои дяди сейчас приедут. Эта ночь будет длинной. Нам предстоит многое сделать. Я так сожалею, что это произошло, дорогой. Я так сожалею…

Она поцеловала меня в щеку и задержала в объятиях на секунду. Я почувствовал, как теплые слезы градом катятся по ее лицу, стекая на мое.

Потом она и дядя Дэнни ушли, оставив меня одного. Я посмотрел в зеркало и не увидел там подростка. Там отражался кто-то, кому только что передали “валун” – да, да, огромный “валун”, который теперь нужно будет тащить за собой всю оставшуюся жизнь.

Я спустился в гостиную. Там уже были ее братья – Милт, Дэнни, Барни. Мы все держались за руки, не в силах осознать все то, что произошло час назад.

Подъехала полицейская машина с включенной мигалкой. Красный свет этой мигалки плясал по дому, отражаясь в зеркалах и стеклах трюмо, и внезапно вошел полицкйский. Огромного роста парень в синей форме. Было страшно. У него была синяя форма и огромный пистолет. И я помню скрип его кожаных сапогов.

Он снял шляпу и еще я помню, что удивился, обнаружив, что он лыс. Полицейский все время извинялся. Он подошел ко мне почти влотную. Красный свет все так же бешено плясал по комнате, и он протянул мне желтый конверт.

– Что это? – спросил я.

– Это личные вещи твоего отца, сынок, – ответил он. – Прости…

Я открыл конверт. Внутри оказались его бейсбольная шапочка, обручальное кольцо, часы и кошелек. Вся его жизнь поместилась в большой желтый конверт…

Я никогда прежде не брал в руки его кошелек. Когда ты еще маленький, ты не берешь деньги у своего отца. Я не брал. Я брал у мамы: “Мама дай денег…” – “Мой кошелек лежит на столике. Возьми сколько надо”.

Отец никогда не говорил: “Вот мой кошелек. Возьми, сколько надо”.

И я раскрыл его впервые в ту ночь. Внутри было его водительское удостоверенрие и наша фотография. Его кошелек, коричневой кожи, потертый по краям… Я никогда не видел этой фотографии: Джоэл, Рип и я, вырезанные им из разных фотографий и аккуратно склеенные. И еще одна фотография – фотография моей мамы, тех времен, когда они встретились:
молодые и прекрасные.

Я закрыл кошелек и больше никогда не открывал его.

…Сил Вайнстайн жила у нас по соседству. Между нашими домами был забор высотой немногим менее двух метров, так что мы почти никогда не видели Сил, но всегда слышали ее. Она была дородной женщиной с очень пронзительным голосом и смеялась таким электрическим смехом. Но сейчас она не смеялась:

– Эллен, что тут делает эта полицейская машина? Все ли в порядке, дорогая? Кто вызвал полицию?

– Сил, плохая новость, Сил… Джек умер сегодня вечером. Он играл в боулинг и получил инфаркт. Они не смогли его спасти. Он умер, Сил… Умер…

И ее пронзительный голос разрезал осеннюю ночь:

– О, нет, Эллен, нет! Кто же будет возить Билли на бейсбольные матчи?

* * *

Дядя Милт ночевал в моей комнате. Он спал на кровати Рипа. Рип и я всегда делили комнатенку в задней части дома. У меня никогда не было своей комнаты, пока не начались гастроли (после моей женитьбы).

А дядя Милт был большим молодцом в ту ночь. И вообще. Он взял всю ответственность на себя, позаботился о сестре и помог сделать все необходимые к похоронам приготовления. Я почему-то помню, что мне стало немного не по себе, когда дядя Милт разделся. Ну, понимаете, как-то странно видеть толстого дядьку в боксерских трусах в ночь, когда тебе сообщили о смерти твоего отца. Мы проговорили всю ночь, и лунный свет оттенял дядю Милта синим цветом, и синий дядя Милт заверял меня, что он всегда будет рядом со мной и никогда не оставит…

На следующий день произошла очень странная штука – машина не завелась! Наш серый-пресерый (два, напомню, тона серого!) “Бельведер” неожиданно забастовал. Отец проезжал на нем сотню миль в день ежедневно все те годы, что “Плимут” был у нас. Он заботился о машине просто образцово. И она никогда не подводила его. Понимаете, она откуда-то узнала, что он умер и
отказалась ехать – просто стояла у гаража с открытым капотом.

И тот самый Стэн, механик из мастерской, располагавшейся неподалеку, пытался ее завести. Он вместе с отцом работали над “Бельведером” все эти годы (а до этого и над “Нелли”) и обе машины работали на совесть.

Стэн был коренастым парнем со светлыми волосами, голубыми глазами, всегда улыбающимся и смеявшимся громким грудным смехом. Но сегодня Стэн стоял у нашего гаража со слезами на глазах и безуспешно пытался заставить аккумулятор работать. Машина не заводилась, а он все пытался завести ее, снова и снова…

Я стоял на траве, и смотрел на него, и все происходящее никак не укладывалось в моей голове. Мне стало казаться, что я вижу, как именно все происходило прошлым вечером в этом боулинге, как врачи пытаются спасти моего отца, стараясь завести его сердце, точно так же, как сейчас Стэн старается завести нашу машину. Эта картина представилась мне настолько отчетливо, что, казалось я слышал даже голоса и крики:

– ВСЕ НАЗАД!

– ПРОПУСТИТЕ!

И я вижу отца, который не дышит.

И машина не заводится.

– ПРОПУСТИТЕ!

Аккумулятор отказывается работать и Стэн кричит: “Ну что же ты, давай-давай…”

Кто-то надавливает руками на грудную клетку отца.

– ПРОПУСТИТЕ!

Люди держат мать, которая кричит: “Нет, нет, нет…”

– ПРОПУСТИТЕ!

И Стэн увозит “Бельведер” на прицепе в свою мастерскую и машина выглядит безжизненной и печальной…

Вернулся Джоэл. И Рип тоже вернулся. Теперь нас осталось всего четверо. И мы понимали, что прежних воскресений уже больше никогда не будет.

Они сказали нам, что вечером мы должны поехать в похоронный дом и формально опознать тело. Потому что у евреев принято хоронить человека очень быстро. Очень быстро. Так быстро, что это когда-нибудь приведет к ужасным последствиям. У меня, например, был дядя, который страдал нарколепсией. Он мог внезапно уснуть, пульс не прощупывался и дядя производил впечатление усопшего, так что они тут же начинали рыть могилу. Было лето, в течение которого они хоронили его пять раз…

* * *

Я бы хотел, чтобы изобрели способ, который позволит “вырезать” некоторых людей из твоей жизни. Как в кино: не понравилось, как сыграл актер – вырезал. Я говорю о людях, которые врываются в твою жизнь в моменты радости или печали, и эти люди – незваные, но они остаются в твоей памяти навсегда. В кино можно было бы их вырезать. Вырежи его. Он не годится в этой сцене. Вырежи ее. Она портит это воспоминание.

Человеком, которого бы я хотел “вырезать” – это директор похоронного дома, по иронии судьбы находившегося на задворках стадиона “Нью-Йорк янки” в Бронксе.

Моя жизнь только что раскололась. Почему я должен был разговаривать с этим парнем? Это был странно выглядевший толстый мужчина с каким-то ужасным дефектом речи, из-за которого он разговаривал как Кот Сильвестр, тот самый, что гоняется в мультфильмах за Спиди Гонзалесом.

Он прикрепил черные траурные ленточки на наши пиджаки, а потом стал читать еврейскую молитву поминовения усопших, что в исполнении этого парня было сплошным недоразумением. Начнем с того, что он оплевал нас и все вокруг нас. И чем более серьезным он становился, тем смешнее он выглядел. Цитаты и шутки вертелись в моем мозгу. Я посмотрел на Джоэла. Он знал, о чем я думаю и прошептал:

– Не смей!

* * *

Там было несколько сотен прекрасных музыкантов, которые пришли проститься со своим большим другом. Вчетвером мы просто проходили сквозь них. Они не произнесли ни слова, но просто молча склоняли головы в знак уважения к памяти отца. А потом нас проводили в маленькую комнату и там лежал отец.

Какая безжалостная судьба: первым мертвецом, которого я увидел в своей жизни, оказался мой собственный отец! И он не был похож на себя. Он был абсолютно спокоен. Несколько часов назад мы ссорились из-за этой Девушки. И я все думал: не из-за меня ли это случилось? Не моя ли вина в том, что он умер? Не спровоцировала ли наша ссора этот инфаркт? Почему судьба
распорядилась так, что я не успел извиниться? Почему она не дала мне попрощаться с моим отцом?

Но он выглядел очень спокойным и я осмелел настолько, что вместе с мамой подошел к нему поближе и тогда я увидел страшный ушиб у него на лбу, который они не смогли даже загримировать и я чувствовал себя ужасно из-за того, что понял – перед смерттью отец испытал боль.

О том, что произошло на самом деле, я узнал позднее от мамы. В тот вечер после одного из его бросков получилась очень трудная для любого игрока в боулинг фигура – остались неподвижными четвертая, седьмая и десятая кегли. Их очень трудно убрать повторным броском. Но отцу это удалось, и он был счастлив. Он сказал: “Вау, Эллен. Ты видела? Какой чудесный день…”

И после этого он упал и умер. Просто упал и умер! Его голова ударилась об угол счетного стола, а потом об пол.

Но я почему-то отказывался верить и переживал из-за того, что перед смертью ему было больно, полностью игнорируя тот факт, что в момент падения он был уже мертв.

Тетя Шила стояла за мной:

– Билли, дорогой, – говорила она. – Он просто спит. Вот и все. Он просто уснул. Видишь, как хорошо… Папа просто спит…

Я резко повернулся к ней:

– Тогда разбудите его. Я думал, что он умер. Что вы стоите? Давайте, разбудите его…

Все замерли.

– Пойдем отсюда, – наконец сказал я. – Я не могу больше здесь находиться…

Тетя Шила посмотрела на меня долгим взглядом.

– Леонард, машину, – сказала она…

Перевел Александр Этман.

(Продолжение во вторник, а с 20-го августа возвращаемся к обычному формату. “Тепло теперь в Париже”).