(Окончание)

III

В августе 1984 года года семья шумно отпраздновала 75-летие Фани. Она обнимала Венину тещу Иру, плакала и жаловалась на судьбу, которая “разлучает её с любимой старшей дочерью”. Бабушка собиралась в Ганновер к младшей дочери Томе, а все остальные – в Америку, неизвестно к кому. 13 сентября они уехали из Ленинграда в Москву, на следующий день круто погуляли в “Арагви”, а 15-го улетели в Вену, где их должна была встречать Тома.

Не обошлось без приключений: информации о бабушке не оказалось в шереметьевском компьютере, чтобы её пропустили, Вене пришлось нарушить государственную границу СССР и, когда её билет и виза были “Аэрофлотом” проигнорированы, “договориться с таможней”. Дед бы поаплодировал.

– Что-то мне это всё не нравится, – сказала она уже в самолёте. Их с Веней было двое, которым всё это не понравилось с самого начала.

В Вене микроавтобус, который вез их из аэропорта, попал в аварию.

– Дурной знак! – печально молвила Фаня.

Но когда обнаружилось, что окна снятой Томой комнаты выходят на магазин похоронных принадлежностей с красивым гробом в кистях на витрине, загрустили уже все. А через несколько дней выяснилось, что бабушка не может поехать в Ганновер, а должна отправляться в Америку. Партитура венского вальса на глазах теряла скрипичные ключи, бабушка голосила проклятия в адрес Джойнта и ХИАСа, и снова жаловалась на судьбу, которая “не даёт ей воссоединиться с любимой дочерью”, а ею мгновенно стала Тома. Чтобы как-то её успокоить, её отправили на бесплатную операцию катаракты. Бабушка ела солёные огурцы и шоколадные пирожные, говорила с врачами по-немецки и радовалась, что её понимают. Правда, тут же принималась плакать:

– По-немецки я умею, а по-английски нет!

Наконец их отправили в Италию. Смирившаяся с маршрутом Фаня сидела на чемоданах с видом узницы гетто, которую увозят на работы. Но на Аппенинах она ожила. Бабушка готовила обеды для многочисленной питерской колонии Торваяники. На еврейский Новый год она собрала человек тридцать.

– Всё будем делать по правилам, – объявила она народу. – Сначала я прочитаю молитву, а потом всем нужно будет напиться до упадка сил.

Такая программа была немедленно одобрена и бабушка приступила к чтению новогодней молитвы на иврите. На пятой или шестой минуте (поскольку сентябрь 89-го выдался жарким на тирренском побережье и самодельная водка быстро теплела) Веня обошёл бабушку с тыла и заглянул в текст, чтобы узнать сколько осталось. Наверху ясно значилось: “Молитва поминовения усопших”. И он подумал, что столько лет жизни с дедушкой, конечно же, не могли пройти даром. Бабушка дочитала эту неподобающую случаю молитву и сказала: “Лехаим!”. Профессор Браславский, живший у нас на чердаке, перекрестился и набросился на плов.

– Тише, профессор, – сказала Фаня. – Это ещё не все. Я должна перевести это на русский язык.

– Не надо! – твёрдо сказал Веня. – Мне дорог русский язык.

– О-о-о! – сказала Фаня. – Посмотрите на него! Что ты знаешь? Только русский? А я – румынский, немецкий, французский, русский и немножко итальянский.

С английским у бабушки поначалу были проблемы. Её зять добросовестно писал для нее телефонные шпаргалки типа: “Хай! Сори! Нободи хоум! Кол лейтер!” Но когда пришло время сдавать на гражданство, бабуля преобразилась и практически восстановила свои полиглотовские таланты. На все вопросы она ответила правильно и без робости явилась на устное

собеседование. Чёрный человек, внимательно посмотрев на бабушку, спросил по-английски:

– Вы употребляете наркотики?

– Да! – не моргнув проперированным глазом, ответила она.

– Занимаетесь проституцией?

– Да!

– Уклоняетесь от уплаты налогов?

– Да!

– Он мне сказал: “ЭкселлЕнт!”, – гордилась она потом, поглаживая сертификат о натурализации. – Очень приятный человек, хотя и чёрный.

… – Мы жили в Бухаресте в особняке. У меня было две прислуги – румынка и венгерка. Жили шикарно, каждый день – обеды. Одел Гриша меня как царицу. На похоронах королевы Марии я была в таком платье… К сожалению, это всё продолжалось всего год. Потом в Гальц пришла советская власть, Гришу взяли в румынскую армию и я поехала к родителям, которые не могли оставить свой магазин. Правда, очень скоро все было национализировано и мы остались ни с чем. Гришу удалось выкупить из армии, но тут началась война и эвакуация. Мой муж эвакуировал детский дом, а мы с родителями потерялись. Я осталась одна с Ирочкой на руках, а ей было всего 40 дней. У нас не было пелёнок, только такой конверт из материи и в этом конверте я носила её повсюду. Умывала в каждой речке, которая встречалась по пути. В Махачкале я впервые увидела море, Каспийское, огромное такое, но нас с ней не пустили на пароходик, Ира была усыпана какими-то прыщиками, наверное, у неё была ветрянка, а они там испугались, что это что-то другое. Но мы дали взятку и нас пропустили. Потом, наконец, соединились с семьей, и Гриша нас нашёл, и мы оказались где-то под Душанбе, в каком-то колхозе и только через несколько месяцев переехали в Душанбе. Там умерла моя мама, которой было всего 50. И там я родила мою Томочку.

Я работала заместителем директора театра. Жили прекрасно. Гришу назначили директором стадиона “Спартак”, который нужно было построить. Но мой Гриша больше выпивал с инженерами и потратил на это и другие развлечения много государственных денег, так что его взяли за халатность и дали 10 лет.

Тогда я познакомилась с жёнами всех начальников в этой тюрьме. Они меня очень полюбили и на Новый год я пришла к мужу с дочками и ночевала с ним, а начальник тюрьмы приносил нам сало покушать.

Я его оттуда, конечно, вытащила потом и он мне обещал, что больше не будет.

А Саша познакомился в Душанбе с красивой 17-летней девочкой Светой. Её родителей у неё на глазах расстреляли немцы и ей чудом удалось спастись: приютили чужие люди. Она была очень красивая и худая. Они поженились и она забеременела, но врачи сказали, что она страдает какой-то очень редкой болезнью и обязательно умрёт, если ей не вырезать матку. И я нашла

лучшего хирурга, но он тоже сказал, что операция – это единственный выход. Ты же знаешь, эти хирурги – им лишь бы резать… Я подумала и списалась с её тёткой, которая как-то выжила в блокаду и мы на носилках погрузили Томочку на самолет до Москвы, а дальше она перелетела в Ленинград. Тётка отвезла Тому в Комарово, хорошо кормила, купала и держала на солнце. Томочка выздоровела и родила двух чудесных деток. И мы подумали, что Ленинград – доброе место. Правда, я хотела жить в Черновцах и даже купила там квартиру, но мы всё-таки поехали в Ленинград. А потом дочки стали учиться, потом вышли замуж, Ира за Витю, Тома за Зорика, потом появилась твоя жена, и все остальные, а дальше тебе известно…

Я всегда хотела, чтобы семья жила вместе. Не получилось. У Гриши было тринадцать братьев и одна сестра. Один из его братьев уехал в Аргентину и очень страшно разбогател. Мы нашли его, написали, а он ответил, что с большевиками не желает иметь дело. Это, значит, с нами. Идиот! Какие мы большевики? Мы просто старались жить. В Румынии при Антонеску  оставаться – смерть, могли, конечно, поехать не на Восток, а на Запад. Но тогда бы получилось всё совсем не так. А так как получилось – мне нравится. И, честное слово, я бы все повторила с самого начала. И почти ничего не изменила бы. Только вот совесть мучит, что могила мужа далеко…

Александр Этман.