Сегодня – день рождения моего самого близкого друга. Это мой отчим. Так получилось. Он ушёл шесть лет назад. И не было дня, чтобы я не вспомнил его.
Отца я потерял в 33, мать – в 49, его – в 60. Из них последние 50 он был самым духовно близким мне человеком. В день его кончины до почётного рубежа “90” оставались всего 11 дней. Он до последней минуты находился в здравом уме, всё про всех помнил, интересовался всеми, ругал коронавирус, который поставил крест на нашей встрече (мы с внуками должны были лететь в Израиль в конце марта 2020-го). Я звонил ему каждый день много лет подряд, мы обсуждали политику и спорт, человеческие слабости и силу, но однажды он внезапно начал подробно рассказывать о своем детстве, выпавшем на войну, о жизни в эвакуации, о возвращении в Ригу, о первой любви, о любви второй и последней, о детях, работе, друзьях и недругах. Меня он называл сыном и не было случая, чтобы в конце телефонного разговора я не услышал тёплые слова и пожелания удачи моей семье.
Конечно, мне дико повезло. Осиротеть в шестьдесят – везение. Но все равно: когда уходит действительно громадная составляющая твоей жизни, это больно. С Яшенькой у меня, как уже давно оказалось, связаны все самые светлые воспоминания детства. Ужасно, что тридцать лет мы жили в разных странах и хотя я приезжал в Израиль четырнадцать раз и мы находились на постоянной связи, я не был в состоянии физически ежедневно отдавать ему долг – любви, уважения и дружбы.
Мои родители всегда жили плохо между собой: ссоры, крики, битая посуда и гром захлопываемых дверей сопровождали моё детство и к 1970-му году, когда, к обоюдному счастью, они, наконец, развелись, я остался довольно неприкаянным 10-летним результатом этого неизвестно зачем и почему утвержденного Гименеем недоразумения. Учился я плохо, дрался и дерзил учителям, сбегал из пионерских лагерей. И тут мама познакомила меня с Яшей и сказала, что выходит замуж. Пикантность ситуации придавал тот факт, что до войны папа и Яша учились в одном классе. Именно из-за этого папе было особенно больно, он счёл необходимым поделиться со мной и я разделил его боль. Это потом я понял, что взрослый человек ни в коем случае не должен ни кого перекладывать свои беды, особенно на детей, которые не забывают об этом, считают нормой и коверкают потом свои и чужие жизни.
У Яши тоже был сын от первого брака, практически мой ровесник, на 5 месяцев старше. Еще у нас были два деда – мой и Мишкин, потерявшие недавно своих жён. Они разменяли квартиры и мы стали жить все вместе на первом этаже большой квартиры на улице Блауманя, окна которой выходили во двор. Деды постоянно ссорились из-за количества изюма в поданном им компоте. Кроме того, яблоком раздора стала карточная игра кункен, вернее, не сам кункен, а сопутствовавшие ему обстоятельства. Мой дед презирал Абрама Львовича за неумение играть и нежелание курить, а тот, в свою очередь, возмущался тем, что “Зиновий Маркович приводит в дом всякий сброд, все они курят, пьют и играют на деньги и смрад расходится во всей квартире”. В “сброд” входили родственники поэта Осипа Мандельштама и композитор Оскар Давидович Строк.
Уроками и образованием Миши занимался его дед, мой же дед, как уже отмечалось, занимался более важными делами и Яша быстро заметил, что я приношу из школы двойки и тройки. Повторю: мне в тот момент он категорически не нравился. Я проанализировал скорость, с которой через месяц после развода был заключен брак и понял, что тут имел место продуманный план и считал Яшу виновником треснувшей семейной жизни моих родителей. Яша, как оказалось, тоже это понимал, тем более, что так фактически и было. Тогда я ещё не знал, что это случилось во благо.
Я сильно хамил – и маме, и Яше. За них вступался Мишка. Мы дрались. Миша до этого жил в Москве с интеллигентной мамой-переводчицей в Воротниковском переулке, ходил в школу с каким-то уклоном и драться не умел. Вернее, пытался, но очень смешно. У нас во дворах дрались по-другому. Он постоянно ходил с подбитым глазом и грозился уехать к маме.
Однажды Яша взял меня в зоопарк, одного. В зоопарк я поехать согласился – бывал там до этого дважды. И там он рассказывал подробно обо всех зверях, научил меня фотографировать, катал на лодочке, кормил мороженым, а потом мы поехали в ресторан. Он подробно осведомился о моих гастрономических пристрастиях, заказал все, что я просил и принялся тестировать. Я ел солянку и что-то бурчал, и он быстро выяснил, что мой интеллектуальный уровень на 4-й класс явно не тянет. Что я не читаю, а если читаю, то только русские и латышские народные сказки. И что хочу стать и обязательно стану водителем троллейбуса.
По-моему, первой книгой, которую он мне подсунул, был Твен. “Приключения Тома Сойера”. Мою половинку комнаты заселили Том и Гек, Бэкки Тэтчер, тетушка Полли… За этой книгой погнался, конечно, “Гекльберри Финн”, а дальше полетели Майн Рид, Фенимор Купер, Даниэль Дэфо, Юрий Олеша, Николай Кун со своими легендами и мифами, “Кондуит и Швамбрания” Кассиля… К пятнадцати годам я прочитал всю Яшину обширную библиотеку – от Тургенева, Чехова и Толстого до Ильфа и Петрова, Аверченко, Зощенко, Джерома, Гашека и самоиздатовских Булгакова и Солженицына. Он раздвинул границы моего мира и новый мир этот оказался таким громадным и чудесным, и идти по нему стало легко и интересно.
С Мишкой мы, конечно, помирились, но вскоре он все-таки уехал в Москву, поступил в художественное училище, снялся в эпизоде фильма Эмиля Лотяну “Табор уходит в небо”, полюбил девушку Иру, а потом уехал в Израиль. А мне достался Яша целиком. К тому времени он уже прочно занимал первое место в моей табели о добре, любви и порядочности.
Мама родила сестру. Они так безумно любили её – позднего ребенка, что я боялся – как бы эта любовь не накрыла Лиану волной с головой и не унесла в открытое житейское море, в котором, как мне казалось, она пропадёт. Волна накрыла, но никуда не унесла, Лиана ухаживала за матерью до последних дней, а заслуга в долголетии и наполненной до конца жизни Яши – целиком и полностью принадлежит тоже ей.
3 июня 1980 года Яша праздновал свое 50-летие в рижском ресторане “Турист”. Я уже работал в “Советской молодежи” и подарил ему недавно врученное мне “Золотое перо”. И написал поздравление, в котором объяснял, почему это перо – его. Я так волновался, что не смог дочитать написанное до конца. Заплакал как юнец, потому что юнцом и был. И он плакал от счастья вместе со мной.
На протяжение многих лет летом мы жили на даче в Пабажи. Там было два домика – в одном жили мы, в другом Яшин двоюродный брат Лёля с женой Адой, великолепной меццо-сопрано Рижской филармонии и детьми, Имой и Марианной. Эти летние месяцы были очень счастливыми. По вечерам мы бежали встречать электрички: Лёля и Яша возвращались с сетками, полными продуктами с рынка. А каждую весну и осень мы вчетвером – Яша, Лёля, Има и я – отправлялись на дачу сначала снимать ставни, а потом заколачивать их на зиму. Покупалась водка, холодец, хрен, хлеб и лук, ставни слетали за пять минут, а потом начиналось самое интересное для нас с Имкой застолье в мире. Эти люди говорили так и о таком, что не хотелось, чтобы оно заканчивалось. Лёля был старше, он воевал. В подробности не вдавался, был мастером ненормативной лексики. Яша не отставал, хотя дома я никогда не слышал от него ни одного матерного слова.
Устав моего кооператива написал он. Первый по-настоящему крупный коммерческий успех – заключение огромного контракта с “Союзпечатью” Украины и тираж первого в стране футбольного плаката с изображением сборной СССР на мелованной финской бумаге, весёлые переговоры с Лобановским и надзор за банковскими операциями – тоже не обошлись без его участия. Правда, увидев в ресторане Валерия Васильевича, Яша внезапно оробел и вместо приветствия почему-то спросил: “А “сухой лист” все ещё можете?” “Предпочитаю лавровый и водку с перцем”, – ответил Лобановский и засмеялся…
Мы уехали в 89-м. Я предлагал последовать за нами, в Америку. Но Яша объяснил, что в Америке у него никого, а в Израиле – полно родственников, приехавших в шестидесятых и семидесятых, если что – помогут. Мы уехали и, приехав в Чикаго в январе, тут же заказали билеты в Израиль на декабрь, хотя они еще оставались в Риге.
В декабре 90-го мы приехали к ним. Что-то там с родственниками не заладилось, мама пребывала в унынии, но Яша уверял, что всё будет хорошо. Юрист по образованию и по призванию, он в 60 лет открыл в чужой стране фирму, которая вскоре начала возвращать недвижимость в бывших балтийских республиках законным владельцам. Купил большую квартиру в Рамат-Гане, рядом чуть поменьше – для дочери.
Со мной он был всегда – и в радости, и в горе. Советы, которые он давал, не всегда оказывались удачными или просто я не умел ими правильно воспользоваться. Но слушал я только их.
Спасибо тебе, Яшенька, за все, чему научил, за терпение, за твердую руку, за очерченные тобой – дурацкие, сейчас уже почти никем не соблюдаемые – нравственные границы, которые я старался не нарушать, несмотря на соблазны. Мир праху твоему. Я люблю тебя так, как только может любить благодарный сын замечательного отца. И пусть неизвестно какой по длине кусок этой жизни мне отмерила судьба, пусть шесть лет назад выпало важное, пусть и небиологическое, но самое родное звено, излучавшее столько света и тепла, и пусть некому теперь звонить по утрам, чтобы услышать радостное: “Сашенька, это ты?”. Зато не так жутковато оказаться там, где уже столько хороших людей: умереть – значит просто присоединиться к ним…
Александр Этман.
На снимке: “Немного солнца в холодной воде”, Юрмала, 2025, фото автора.