Для кого мы работаем? Кто есть наш среднестатистический слушатель, зритель, читатель? Сейчас он, конечно, совсем другой, чем тридцать пять лет назад, когда мы выпустили в Чикаго первую телефонную книгу на русском языке, которая насчитывала страниц, если не ошибаюсь, сто и была бледного, как все вновьприбывшие, светло-розового цвета. Тираж – три тысячи и всем, между прочим, тогда хватило. Нет, народу было больше – тысяч двадцать пять, но читать по-русски уже умели не все…
Потом мы выпустили первый номер газеты “Новый Свет”. Газету расхватывали как горячие пирожки. Это была диковинка. Своих газет на русском в ту пору в Чикаго не было. Если не считать газеты “Шалом”, в которой русским был только шрифт. Кстати, меня разыскали издатели “Шалома” практически тут же и пригласили побеседовать. Синагога F.R.E.E. (это название по-русски выглядело бы так: “ДБВЕ” – друзья беженцев (из) Восточной Европы”) тогда располагалась еще на улице Калифорния в довольно неказистом помещении. За столом сидел очень печальный и оттого казавшийся кающимся еврей в кипе. На мой вопрос, раввин ли он, еврей посмотрел на меня враждебно и отрицательно мотнул головой.
– Где раввины? – спросил я. – Настоящие…
– Мы здесь, – услышал я голоса и, обернувшись, впервые увидел издателей “Шалома”. – Ненастоящих раввинов не бывает, – добавил один из них c грустной усмешкой.
Это, кстати, неправда. Ненастоящие раввины тоже есть. Я встречал их на своем пути не раз. Один из них – из Милуоки – какое-то время охотился в Чикаго, представляясь хозяином нашей гремевшей тогда Russian-American Yellow Pages, и, пользуясь инфантильностью клиентов, подписывал с ними контракты. Потом он продавал нефть, потом его судили, потом он исчез. Надеюсь, жив и здоров. Хотя, понятно, никакой он не раввин. Настоящие раввины людям не лгут. Ну, по идее…
Другой раввин всегда вызывал у меня симпатию и уважение: он начитанный, остроумный, лёгкий. Однажды я помог ему отыскать потерявшуюся было в сиреневом тумане праздника Тору. И поэтому искренне расстроился, когда увидел его в передаче Первого канала “Время покажет”. Раввин сидел в цивильном костюме, под его именем и фамилией в титрах значилось: “Политолог, США”.
Но именно раввины-издатели “Шалома” почти тридцать пять лет назад заставили меня задуматься о том, что представляют из себя мои читатели. Правда, сначала они попытались соблазнить меня объединением. Сразу скажу: я всегда считал и буду считать их образцом честной конкуренции и порядочными людьми. Хотя между собой они давно поссорились.
Тут самое время отвлечься. И знаете почему? Потому что вскоре уже ко мне пришли двое людей, представились бизнесменами из Детройта, рассыпались в комплиментах газете и подробно выспрашивали о том, как она делается. Мне понравились открытые, любознательные, не имевшие отношения к издательскому делу ребята! Детройт, подумал я, далеко: пусть открывают газету, помогу им. Я достал пряники из магазина “Каштан”, поставил чай и мы долго беседовали. Я раскрыл им профессиональные секреты, цены, снабдил телефонами и адресами (газеты тогда делались на астролонах – посетители об этом не имели ни малейшего понятия – и производила их только одна бумажная фабрика в Иллинойсе).
“Детройтские” гости оказались намного способнее, чем мне показалось вначале: спустя некоторое время в Чикаго появилась вторая русская газета. Мне стало обидно – и не поверите! – из-за пряников!
К чести одного из лжедетройтцев, он предложил встретиться где-то года через три. Мы поланчевали с коньячком, он, будучи от природы все-таки приличным человеком, принес витиеватые извинения, хотя мог этого и не делать. Америка – свободная страна, не одобряющая монополию, и “Новый Свет” не мог долго оставаться единственной чикагской газетой. Я сказал ему об этом. Он продолжал настаивать, что ему неудобно. Может, даже так и было. Хочется думать, что не он выступал инициатором того визита…
Вернёмся к повествованию. Раввины всегда представлялись мне очень умными людьми. Правда, проводники Яхве, встреченные мною в США, немного отличались от моего представления о раввинах, почерпнутых из путаных и неоднократно подвергнутых политической цензуре семейных преданий и редких, овеянных романтизмом, встреч со служителями культа. Чикагские раввины оказались уж как-то очень, слишком, неприкрыто, обескураживающе заточены на бизнес. К тому же от одного из них пахло водочкой и маринованным лучком.
Я сказал, что подумаю. Идея объединения с раввинами меня пугала. Я твердо помнил, что лучше, это когда церковь отделена от государства, а религия – от светскости. К тому же непьющий раввин (один из них был непьющим) постоянно просил меня не публиковать фотографий обнаженных девушек. Я говорил:
– Но я их и так не публикую…
Раввин хитро, по-ленински, щурился и отвечал:
– А мне почему-то кажется, что вскоре опубликуете…
Второй раввин, на смеси русского и английского добавлял:
– Мало материалов на еврейскую тему.
– Это правда, – говорил я. – Их вообще нет.
– Да, – улыбался трезвый раввин, – и мне кажется, что и не будет.
– Хочу вас спросить, – неожиданно придвинулся ко мне второй раввин, от которого пахло водочкой и чесночком. И замолчал.
Пауза длилась секунд тридцать, не меньше. Я миролюбиво спросил:
– Простите, вы эстонский раввин?
Первый раввин засмеялся, второй крякнул и не ответил, продолжая выжидательно смотреть на меня. Я немного посоображал и сказал:
– Граммов пятьдесят можно, я за рулём.
Раввин подумал о чем-то, пошептался с первым, трезвым раввином, и тот вышел с печальным видом. Второй раввин достал бутылку, огурец, плеснул водки в серьезного размера бумажные стаканчики и произнес быструю молитву. Мы выпили.
– Хочу вас спросить, – снова сказал он. И снова замолчал.
В наступившей тишине я хрустнул огурчиком. Этот хруст слегка обидел раввина. Во всяком случае он посмотрел на меня осуждающе.
– Между первой и второй – промежуток небольшой, – сказал я для примирения.
Раввин внимательно посмотрел на меня, как смотрят на людей, которые только вошли, и снова наполнил мой стаканчик. Я поднял “бокал”.
– Хочу вас спросить, – повторил он, манием руки остановив меня. – Что вы будете делать, если в вашем присутствии оскорбят еврея?
– То же, что всегда делал, – сказал я. – В морду!
Раввин снова быстро помолился и мы выпили.
– Давайте работать вместе, – сказал он. – Вы хорошо представляете себе нашу читательскую аудиторию.
– Извините, – сказал я. – Я должен уточнить. Ваша читательская аудитория – эта та, которую оскорбляют или та, которой в морду?
– Нас читают все, – неожиданно уклончиво ответил раввин. – Но мне нравится ход ваших мыслей. По рукам?
И вот тогда я сказал, что подумаю. И, простившись, вышел. Потому что боялся, что после третьего стаканчика размякну и меня охмурят, как в свое время ксендзы охмурили Козлевича.
С тех пор прошло серьёзное количество лет. Многие герои этих историй живы, но никто так и не нашел точного ответа на вопрос, кто является нашими читателями и слушателями. И если честно, это уже не так уж и важно.
Конечно, у каждого средства массовой информации есть свои поклонники и хулители (если эти строки сейчас случайно читают поклонники каких-нибудь других газет, то я оговорюсь специально для них, что слово “хулители” происходит от слова “хула”, а не от того, о котором вы подумали).
Блин, я неисправим и вот что значит “школа”: написал и подумал, что теперь уж необходимо и уточнение, потому что есть “хула” – гавайский сексуальный народный танец, другая “Хула” – это озеро в Израиле, на берегах которого армия крестоносцев в июне 1157 года проиграла битву сирийскому атабеку Нур ад-Дину Махмуду ибн Занги и это была, будем надеяться, последняя победа сирийцев в данном ландшафте. Я же имею в виду просто хулу, то есть – порочащие слова, резкое осуждение. Я не знаю, почему многие думают, что Пушкин писал “хулу и клевету приемли равнодушно”, он писал – “хвалу”, а вот Ахматова – “От других мне хвала – что зола. От тебя и хула – похвала”…
Я стараюсь общаться с аудиторией на определенном эстетическом уровне и, например, цитируя кого-то, обязательно ссылаюсь на источник. Кстати, снова отвлекусь, но теперь уже напоследок…
Однажды утром мы ехали в машине в Даунтаун с моим другом – прекрасным артистом Александром Феклистовым. Мы ехали утром, потому что ночью благоразумно решили не ехать. Я включил радио. И ведущий сказал: “Как я уже неоднократно говорил, не верь, не бойся, не проси…” А второй ведущий сказал: “Очень хорошо сказано. Браво!” И тогда “Василич” хмуро процедил:
– А я и не знал, что Александр Исаевич Солженицын жив и работает на чикагском радио…
Александр Этман.