Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

Приблизительно в три часа пополудни, отец почти всегда брал в руки мандолину и начинал играть. Он сидел в гостиной, на краю дивана, горизонтальные лучи послеобеденного солнца с трудом пробивались сквозь венецианские жалюзи и он сидел на их фоне и оттого казалось, что он играет на мандолине… в тюрьме. Семья никогда не протестовала, предоставляя ему время поиграть, хотя понимала, что это время он отнимает у нас. Ну и что – всего один час… Он заслужил этот час. Он
тяжело работал всю неделю и сейчас, наконец, позволяет себе то, что хочет. И как только он брал в руки мандолину, его все немедленно оставляли в покое. Все, кроме меня.

Я пробирался по коридору, устраивался в уголочке так, чтобы он меня не видел и в щелочку между стеной и колонной смотрел на него каждое врскресенье в три пополудни, смотрел, как он играет. Я не думаю, что он догадывался о том, что я незаметно подглядываю за ним, но я всегда надеялся на то, что он знает, что я – там.

Он был для меня необыкновенно привлекательной личностью. В 1931 году он окончил юридический университет Сент Джонса, но практически никогда не работал по специальности. Он забросил юриспруденцию, потому ее заслонили два предмета – диксиленд и моя мама.

Они были очень разные. Отец был тихим человеком. Он был очень остроумным. Все любили его. Он был очаровательным парнем, и невероятно добрым. Но вместе с тем он был весьма вспыльчивым человеком. Также порой он ужасно сердился. И, случалось, он огорчался и грустил. У него были глаза Дюка Эллингтона.

А у моей мамы улыбка была – ну как… как Таймс-сквер! Собой она могла и освещала любую, даже самую темную комнату. Правда, при всей этой браваде она была очень сентиментальной. Она была прекрасной певицей и исполнительницей от природы. Я думаю, из нее могла бы получиться отличная актриса.

И оба они – мать и отец – были очень спортивными. Папа отлично чувствовал себя в любом виде спорта, а мама сильно играла в гольф, в боулинг и отлично плавала.

Они познакомились в магазине Macy’s в 1935-м году. Они оба там работали. Папа служил в юридическом отеле, а мама – в отделе выработки идей и концепций. На работе мама занималась в театральном кружке, они ставили спектакли и мюзиклы и моя мама несколько лет исполняла роль Минни Маус на традиционных парадах в честь Дня Благодарения, которые устраивал
Macy’s. Мама сидела внутри будочки, которая на двенадцатиметровой высоте двигалась по Бродвею, и пела любимую песню Минни Маус про мыльные пузыри, а тысячи людей, выстроившихся на тротуарах, слушали ее.

Они были очень нежны друг с другом. Когда мы находились рядом, они всегда держались за руки, целовали друг друга в щеки и обнимали друг друга. И вы знаете, нам всегда было тепло и надежно от того, что наши родители до сих пор любят друг друга.

…Когда отец заканчивал играть на мандолине, он укладывал ее в футляр и доставал книжку Уилла Дюрана “Жизнь в Древней Греции”. Ему очень нравились древние греки. Он считал древнегреческую цивилизацию самой лучшей из всех. Его интересовало буквально все – мифология, демократия, драмы, трагедии, комедии, Еврипид, Сократ, Эсхил, Платон. Он знал острова – Миконос, Санторини и Крит – как свои пять пальцев. Он говорил о них так, будто бывал там неоднократно. И, конечно, когда мы, наконец, всей семьей собрались в дальнюю поездку, мы поехали… нет, не в Грецию. В Касткильские горы!

Мы запрыгнули в “Бельведер”, сделали три левых поворота и поехали на север. Я захватил фотоаппарат и снимал сельскую местность по пути в легендарные Катсткилы – единственные горы на земле, где бы не смог спрятаться Усама бен Ладен, потому что к нему тут же подошли и спросили: “Эй, парень, так ты не женат, посмотри на Саррочку!”.

Мы приехали в “Кучер”. Мой первый отель. Этот огромный бассейн. Я помню, обрадовался размерам купальни: легко незаметно отплыть к стеночке и… пописать. И еще – у них там был просто необыкновенных размеров обеденный зал. Было очень шумно и в воздухе пахло грозой – тысяча евреев сражалась за еду… “Борщевой пояс” тогдашней Америки…

За эту неделю произошло много событий, которые навсегда изменили мою жизнь. Например, я впервые оседлал лошадь. Я видел, как мои родители при всех и со всеми вместе брали уроки мамбо, и еще я увидел Уилта Чемберлена (великий баскетболист, родился в 1936 году в Филадельфии) в форме “Гарлем глобтроттерз” (за эту цирковую команду кудесников Уилт играл в 1958-59 годах, до прихода в НБА). Но когда-то Уилт носил чемоданы в отеле “Кучер”, а в те дни, когда там отдыхали мы, он проводил с желающими баскетбольные занятия.

Но по субботним вечерам в Катсткильских горах даже баскетбольные короли – не короли. В субботу вечером здесь король один – комик. Я до этого никогда не видел выступления комика. Вместе с папой (я держал его руку), мамой и братьями мы пришли в клуб “Кучера” и вот там-то я впервые увидел комедийного артиста. Его представили, оркестр коротко грянул и появился он, вальяжный, с сигаретой в руке, уверенный в себе, почти царственная особа.

– Добрый вечер, леди и евреи, – сказал он. – О, какой вечер! И вы знаете, у меня минувшая ночка выдалась очень трудной. Я пришел домой и застал свою жену в постели со своим лучшим другом. И я сказал: “Ленни, ну я-то обязан, а тебе-то это зачем?”

Я не въехал в шутку. Но вокруг засмеялись. Все смеялись и переглядывались друг с другом. И я решил, что шутка была неплохой, просто я ее не понял. Но мне нравилась атмосфера. А он продолжал:

– Один парень пришел к доктору и говорит: “Док, у меня пять пенисов!”. Доктор спрашивает: “И как же вы надеваете брюки?” И парень отвечает: “Как перчатку”.

Снова не въехал. Публика снова в восторге. Правда, мама с папой выглядят немного растерянно, поглядывают на нас. Я все-таки решил, что это очень смешно, потому что он со сцены сказал слово пенис”, тем более, что Джоэл и Рип буквально покатываются со смеху.

– Один малыш играет со своими яичками, – продолжает комик. – Совсем маленький. И он спрашивает у мамы: “Мам, это мои мозги?” Мама отвечает: “Пока еще нет, сынок…”

Он рыскал по сцене, как пантера, в костюме акульего цвета. Он знал вкусы аудитории, умело держал паузы и довел всех до нужной кондиции очень быстро. Зрители устали смеяться. И я, девятилетний, сидел, смотрел на него и думал: “Да, наверное, я никогда не смогу играть в бейсбол как Микки Мантл, но ЭТО я могу делать. Я запомнил его выступление мгновенно,
и слово в слово.

В следующие выходные в нашем доме собралась почти вся семья. Тридцать пять или сорок человек сидели в гостиной, и это означало для меня только одно: мое время пришло! Я взял за основу выступление того комика и немного изменил его, чтобы оно подошло для моей публики.

– Добрый вечер, евреи! Должен вам сказать, дедушкин день прошел нелегко. И я бы даже сказал – тяжело. Он пришел домой и обнаружил бабушку в постели с дядей Маком. И он сказал: “Мак, ну я-то обязан, а тебе-то это зачем? И вообще, как дела, что нового?” (При этом я дважды “пукнул” и трижды “кашлянул”. В этом месте все захохотали).

– Потом появился дядя Барни и сказал: “Я купил новую пару брюк”. И я спросил его: “Они хорошо сидят?” И он ответил: “Я не знаю, я не могу их надеть, у меня пять пенисов”.

Кажется, пошло неплохо. Комната ожила, родственники смеялись. Это окрылило меня:

– Дедушка пришел к доктору. Доктор сказал: “Джулиус, мы должны сделать анализ вашей мочи, крови и кала”. И дедушка ответил: “Хорошо. Вот вам мои трусы”.

Тут раздался просто взрыв смеха. И это было хорошо, потому что у меня кончились шутки. Я просто сказал: “Вы – чудесная семья! Просто превосходная, спасибо”.

О, Бог мой… О, Бог мой… Я убежал в свою комнату и там смеялся, как ненормальный. Я был так счастлив и чувствовал себя так прекрасно! Моя судьба явилась мне! Мне было только девять, но я уже знал совершенно точно, кем стану. Я буду комиком! Без всякого сомнения. Вот что станет смыслом моей жизни. И понимание этого наполняло всего меня великим счастьем.

До тех самых пор, пока… Пока я не услышал разговор моих родителей в их спальне (а я уже говорил, что стены в нашем доме были как бумажные):

– Джек, ты должен поговорить с ним. Пять пенисов? Это еще что за дела?

– Эллен, он запомнил выступление того комика и переиначил его…

– Я понимаю. Но: “Вот вам мои трусы, на них вы найдете образцы моей мочи, крови и кала?” Джек, речь идет о моем отце!

– Я знаю, Эллен. Он пытался шутить и…

Она перебила его.

– …Я знаю, но моя мать плачет! Трахаться с дядей Маком? Это ее шурин! К тому же она терпеть не может дядю Мака. Это моя мать, Джек! Он говорил о моей матери!

– Я понимаю, понимаю…

– Ты должен с ним поговорить.

– …Я поговорю…

– …Ты должен поговорить с ним прямо сей…

– …Я поговорю с ним, Эллен, но не сегодня вечером. Он был так счастлив. Ты видела, как счастлив был наш Билли? И поговорю с ним завтра…

Я слышал все. И случившееся стало для меня превосходным уроком: я понял, что… стены в домах, в которых я стану жить потом, должны быть толще!

Что за ерунду я услышал! Ведь главное – я развеселил людей, они смеялись!

На следующий день отец отозвал меня в сторонку:

– Билли, послушай…

Он посмотрел на меня пару секунд и вдруг звонко рассмеялся.

– Это было по-настоящему смешно и здорово, Билли, – сказал он. – Но… Есть одно “но”. Ты должен понимать, перед кем выступаешь. Ты должен знать свою публику…

– Папа, послушай, я хочу стать комиком. Разве это плохо? Мне понравилось. Очень! И я хочу быть комиком.

– Билли, это совсем не плохо, потому что, мне кажется, ты можешь им стать, и я тебе помогу…

И на следующий день папа принес из своего магазина нечто, что окончательно перевернуло мою жизнь. Он принес… диктофон! Кассетный диктофон. Это было для всех нас глубоким шоком. Тогда еще не было видемагнитофонов и видеокассет, и даже кинопленки были немыми. И диктофон был единственным способом услышать голоса. Отныне мы могли делать наши собственные шоу, радиопередачи и упражняться в пародиях! Невероятно!

Потом отец разрешил нам смотреть по-настоящему смешные комедийные шоу по телевизору, чтобы вдохновить нас. Он разрешал иногда засиживаться у экрана подольше и в школьные дни, чтобы мы увидели Эрни Ковача, великого Стива Аленна с Томом Постоном, а также Дона Наттса и Луи Нью и самого величайшего телевизионного комика всех времен Сида Цезаря.

Когда я впервые увидел шоу Сида, я помню, они играли скетч “Это – ваша жизнь”. И Сид, который играл заслуженного и уважаемого человека, неожиданно встречался со своим дядей Гуппи (его играл Ховард Моррис). И они обнимались и плакали, пытаясь совладать с нахлынувшими на них эмоциями. Каждый раз, когда Сид пытался освободиться из объятий (хорошего
– понемногу), дядя Гуппи вскакивал на него, обнимал и Сид таскал его на себе по всей комнате.

Может, я рассказал это не очень смешно, но, Бог свидетель, это было невероятно смешно. Вся наша семья хохотала совершенно безудержно. Между прочим, на протяжении нескольких месяцев именно так я ложился спать. Я был дядей Гуппи, отец был Сидом, и он тащил меня в кровать на руках, и мы оба истерически хохотали. Он опускал меня в кровать, и как только он освобождался из моих объятий, я вспрыгивал на него снова и все начиналось сначала.

Безусловно, то, что я смотрел в детстве Сида, а также Карла Райнера, Имоджину Коку и Ховарда Морриса укрепило во мне желание стать комедийным артистом. Я был совсем маленьким, но их шутки казались мне прекрасными и искоящимися. Потом я понял, что в этом не было ничего удивительного: эти шутки писали такие люди, как Лэрри Гелбарт, Нил Саймон, Мел Брукс, Вуди Аллен и Карл Райнер.

Воскресными вечерами Эд Салливан развлекал свою аудиторию, приглашая комика Алана Кинга. Показывали по телевизору и очень смешные шоу – “Билко” и “Молодожены”, а еще было очень забавное игровое шоу, которое вел молодой и очень остроумный парень по имени Джонни Карсон.

Каждый день после школы я смотрел передачу “Лорел и Харди” (ее вел Чак Маккэн). Я изучал старые фильмы и шоу-бизнес, смотря “Воспоминания” с Джо Франклином. И отец разрешал мне смотреть шок Джека Паара (эта передача начиналась совсем поздно), особенно если было заявлено участие сумасшедше забавного Джонатана Уинтерса. Я брал стул, садился рядом с черно-белым телевизором и представлял себя следующим гостем Джека.

Если вы понимаете, о чем речь, то непременно спросите: “Что в этих сложных, очень взрослых шоу могло быть интересно ребенку?” Я вам отвечу: это был вкус моего отца. Он указывал нам направление, казавшееся ему правильным, и мы с братьями с удовольствием следовали этому направлению.

Перевел Александр Этман.

(Продолжение следует).