Мы вернулись в Чикаго на прошлой неделе в среду. Нужно быть очень привязанным к этому городу, чтобы продолжать любить его после Майами. Мы очень привязаны. Солнышко выглянуло на пятый день, в воскресенье, но при температуре от минус 4 до плюс 9 по Цельсию, ему нечего освещать. Пригорюнились поспешившие расцвести нарциссы. В 7 часов вечера в даунтауне Хайленд Парка мы не увидели ни одной живой души. Младший сын объяснил отсутствие людей еврейской и католической Пасхами, старший внук – вторжением инопланетян. В Санни Айлс, Брикелле, Южном Майами в это время многолюдно, голоного, декольтетно, роллс-ройсно и бентлевато. Ну, веселее, чем тут, точно.
Но мы всё равно любим наш маленький уютный Хайленд Парк. Где, между прочим, сейчас расширяют библиотеку. Здесь читают. Это маленький кусочек Европы. Он дал миру звезду софт-рока Ричарда Маркса, лидера группы Smashing Pumpkins Билли Коргана, Рэйчел Броснахэн из нашумевшего сериала The Marvelous Mrs. Maisel, обладателя “Оскара” сценариста Уильяма Голдмана, его коллегу и заодно режиссёра Дэвида Зельцера, Алана Либа, сочинившего “Wall Street: Money Never Sleeps”, обладателей всяческих почётных премий братьев Орнеров. Актёр Гэри Синис, сыгравший лейтенанта Дэна Тэйлора в “Форрест Гампе”, тоже наш, хайлендпарковский и здесь с одноклассниками придумал театр, который превратился в знаменитый Steppenwolf. Некоторых из вас, возможно, раздражает обилие еврейских фамилий в этом перечне, но что поделаешь? Для тех, кому сие невыносимо, сообщу, что и Майкл Джордан жил здесь долго и продал свой дом лишь полтора года назад. Его многолетние партнёры по “Буллз” Скотти Пиппен и Би-Джей Армстронг – отсюда, а Тони Кукоч, никакого отношения к еврейству не имеющий, и сейчас здесь живёт.
В первый же день после возвращения мы пошли к озеру по тропинке, где “не мигают, слезятся от ветра” безнадежные голые клёны. Наше озеро – не Атлантический, конечно, океан, и кокосовыми пальмами не окаймлённое, но огромное и красивое. Когда тепло и солнечно. Правда, когда тепло и солнечно, налетают лютые мухи – те самые, из казней египетских. И хотя у этих мух на лице не написано “цеце”, они ненавидят теплокровных даже более истово.
А озеро называется Мичиган. Однажды я купался в нём на День Благодарения, в конце ноября – от воспаления лёгких меня спасли тогда верный “Дон Хулио” и опыт, приобретённый в летнем Рижском заливе. Мичиган – единственное из пяти Великих озер, которое полностью находится на территории США. Раньше по его берегам жили милые индейцы разных племен – чиппева, меномини, сауки, месквоки, виннебаго, майами, оттава, поттаватами и гуроны. А потом пришли злые бледнолицые и с тех пор именно они живут по его берегам.
У нас есть любимое место у озера – к нему можно пройти по дюнам. Путь недолгий (медленным шагом – 3 минуты) и живописный. Мы подходим к воде, раскланиваемся с давно знакомой вербой и молча смотрим на туман из фильма “И корабль плывёт”…
* * *
Мы и сейчас живём (тьфу – 3 раза) неплохо. А раньше даже лучше жили. В смысле местоположения. Прямо, извините, на этом самом озере и жили. И когда купаться хотелось – просто спускались вниз по живописной дюне на собственный пляж. Правда, это было очень дорогим удовольствием, а потом стало не только дорогим, но и бессмысленным: дети разъехались и нам с женой становилось страшно в доме, особенно во время сезона осеннне-зимне-весенних штормов.
Я проживание с видом на озеро особо не афишировал, поскольку свято верю во всесокрушающий сглаз чикагской русскоговорящей общины, перед которым бессильны даже самые продвинутые специалисты по снятию порчи. Этих специалистов периодически приглашают к нам на выступления ужасно беспринципные люди, которым всё равно, что вам “вдуть” – не принадлежащий им кондоминиум, утопленный автомобиль или таблетки из помёта перуанского пингвина Гумбольта, якобы помогающие похудеть или поправиться (что кому нужнее).
И поэтому в доме у меня бывали только друзья, если не считать нескольких случайных людей, на одного из которых он (дом) произвёл такое сильное впечатление, что он бросил продавать машины и пошёл работать в газету к друзьям-конкурентам. Я не успел ему сказать, что газета здесь совершенно ни при чём.
А еще у меня были соседи. Сплошь, между прочим, иудеи. Американские. Они и сейчас меня, в основном, окружают (не спрашивайте – я и сам не понимаю, как это получается) но тогда были особые. Врачи и вдовы врачей. Вдов врачей страшно интересовало, что конкретно я продаю – ядерные боеголовки или наркотики? Чтобы интрига не потухла, я вкопал на пляже флагшток и водрузил непроданное в Италии знамя: с одной стороны на алом кумаче красовался Владимир Ильич Ленин, с другой надпись – “Парикмахерской номер 16, победителю социалистического соревнования”. Его мне на проводы принёс хоккеист рижского “Динамо” Игорь Брезгин, друживший с очень красивой парикмахершей Наташей. Жена была категорически против водружения, но я настоял. Ветер у нас тут гуляет всегда, так что Ленин на знамени никогда не обвисал, не грустил и был весьма бодр – ну реально вечно живой, прямо трепетал и звал в бой. Ни дожди, ни ветер ему были нипочём. Один раз, правда, его прихватило морозцем, и Ленин замер со слегка изменившимися чертами лица – как при инсульте, но потом потеплело и он ожил.
На следующий день после подъёма флага вдова врача, жившая южнее, поинтересовалась, кто изображён на полотнище и что на нём написано. Я сказал первое, что пришло в голову: “Это Бен Гурион. А написано: “На следующий год – в Иерусалиме!”. К моему великому удивлению, такое объяснение её полностью удовлетворило.
Зато сосед с севера Ленина узнал сразу и пригласил меня на чай, шоколадные вафли и вино. Рассказав историю своей семьи, сбежавшей из украинского местечка вместе с героями Шолом-Алейхема еще до революции, врач обнаружил довольно небрежно прикрытую идеологическую ненависть к власть имущим, воротилам с Уолл-стрит и вообще – плохо высказывался о существующем строе.
– Страна деградирует, – говорил он. – Буш – посмешище и позор нации. Нас перестали уважать на Балканах…
Хайленд Парк устало вечерел. Мы сидели у края высокой и красивой дюны на терассе дорогущего дома. Внизу ласково шелестел Мичиган. Когда стемнело, по нему заструилась лунная дорожка. Цикады исполняли инструментальное фламенко. Будущая вдова врача сжигала в тостере уже третью порцию обещанных вафель. Принесённое мною “Шинон ле Муриньер” из долины Луары дышало в предоставленных врачом дорогих хрустальных бокалах. Врач ругал Америку и республиканцев. Потом он перешел к делу.
– Почему ты уехал, Саша? – спросил он. Он называл меня Сашей. Так звали его дедушку. – Почему?
И не дав ответить, продолжил:
– Я понимаю своих предков. Они убежали от погромов царской России. Жить там было опасно и невозможно. Но зачем уехал ты? Из страны, которая первой на Земле провозгласила справедливость для всех?!
Когда надо, я соображаю достаточно быстро. Но тут – задумался. Конечно, рассуждал я, совершенно понятно, что передо мной сидит очень хороший человек. Окончивший университет, резидентуру, спасший, наверное, множество жизней и воспитавший замечательных детей. Это с одной стороны. С той же стороны – его радушие и гостеприимство. И терпимость: однажды на моей лужайке совершил посадку вертолет приятеля, из которого стали выносить показавшиеся соседу подозрительными ящики (не волнуйтесь – с вином и текилой), но он не звонил в полицию до тех пор, пока дурашка-пилот не начал стрелять из сигнального пистолета. С другой стороны, было очевидным, что в голове врача все давно и основательно перепуталось. Мягко говоря.
Моё вино закончилось. Врач, извинившись, исчез в доме. Через минуту появилась его жена, оставившая бесплодные попытки подогреть вафли.
– Саша, – вкрадчиво сказала она. – Айзек хочет задать тебе очень деликатный вопрос, но боится, что ты обидишься.
– Я не обидчивый, – сказал я.
– Айзек – очень деликатный человек, – сказала она.
– Он может задать мне любой вопрос, – сказал я.
– Он очень деликатный, – повторила она. – Он даже ночью пукать выходит в гостиную.
Мне захотелось домой. Но врач уже вернулся. В руках у него была шестидолларовая бутылка шамурлы из Walgreens. Пить чернила сразу после “Шинон ле Муриньер” мне запрещает религия.
– Спасибо, мне достаточно, – сказал я.
Я решил, что деликатному врачу тоже не дает покоя происхождение средств, на которые я построил дом. И что сейчас он спросит, с трудом преодолев свою деликатность: “Так оружие или наркотики?”.
Начало его нового монолога, казалось, подтвердило мою догадку:
– Не хочешь, не отвечай, Саша, – сказал врач. – Мне кажется, я и так понимаю, почему и с какой целью ты уехал. Оставим это… Мне крайне неудобно, но я должен узнать у тебя кое-что…
– Давайте, – сказал я.
Врач молчал. Было видно, что он волнуется.
– В чём ты маринуешь барбикью? – наконец выдохнул он.
– Айзек, – вмешалась его жена. – Ты прерывисто дышишь. Принести тебе лекарство? Понимаете, когда вы готовите, до нас доносится запах. Это умопомрачительный запах. Айзек помнит его с детства, так готовил его дедушка, тоже…
– …Саша, я помню, – сказал я.
С плеч моих свалился тяжкий груз. Я быстро продиктовал им рецепт и убежал через крыжовник.
Это было, кажется, в четверг. А в субботу после заката Айзек сжег килограммов двенадцать отборной курятины. Ветер быстро погнал смрад на западную сторону улицы Шеридан. Оттуда возмущенно лаяли голодные собаки адвоката Беренштейна…
* * *
Кстати, если вы думаете, что улица Шеридан названа так в честь великого автора “Школы злословия”, то – ошибаетесь. Филип Генри Шеридан – генерал-северянин в Гражданскую войну, талантливый и бесстрашный вояка, доносивший на Ивана Васильевича Турчанинова (он же Джон Бэйзил Турчин, бригадный генерал армии США, дезертировавший из императорской российской армии в чине начальника штаба Отдельного гвардейского корпуса). В отличие от Турчанинова, Шеридан очень плохо относился к чернокожим, иудеям, славянам и ещё хуже – к индейцам. Если бы болваны, которые во время известных событий посбивали памятники Колумбу, генералу Ли и прочим угнетателям, знали историю, то пришлось бы потратить огромные деньги на смену табличек с названием улицы, протянувшейся от Дивёрси парквэй в Чикаго до висконсинского Расина на расстояние 62,1 мили (99,9 км). А так – едут себе хайлендпарковские евреи на немецких машинах, проклиная Трампа и других республиканцев, въезжают в гаражи, в которых – на всякий случай (а вдруг – опять?) хранятся вкопанные и выкопанные таблички про то, какие именно жизни имеют значение – по тракту, носящему имя отъявленного расиста, антисемита и славянофоба, – и в ус не дуют.
Александр Этман.