– Вы едете кататься на лыжах в Доломитовые Альпы? Серьезно? То есть вы летите в Европу, чтобы покататься на лыжах, когда под боком Колорадо и Юта?

На эти вопросы я отвечаю утвердительно уже много лет: Вэйл, Аспен, любимый Теллурайд, Лейк Тахо, курорты Юты – прекрасны, и туда успеваем, но Южный Тироль (как и французские, и швейцарские курорты) не уступает знаменитым американским горнолыжным курортам по качеству и количеству трасс, но билеты на подъемники и рент оборудования здесь дешевле в разы, а рестораны (оговорюсь – в большинстве своём) намного лучше. Что до билетов на самолет, то если “готовить сани летом”, то можно купить их по цене, равной авиабилету в Аспен или Игл. Что мы и делаем каждый год. Я люблю там Валь Гардену. Лететь можно в Инсбрук, Венецию, Милан или Мюнхен. Самый ближайший аэропорт к Валь Гардене – Больцано. Мы полетели в Мюнхен, а обратно на “Эйр Франс” через Париж. От Мюнхена до Валь Гардены – три с половиной часа на машине по красивейшим дорогам (особенно в Австрии и Италии). Остановка в Инсбруке на венский шницель сделает путешествие приятней. А вот и Италия, 40 километров серпантина и вы – в Валь Гардене, состоящей из трех городов – Ортизее, Санта Кристины и Сельвы. О них и о самом горнолыжном курорте, который управляется DOLOMITI SUPERSKI, я расскажу ближе к новому сезону – этот заканчивается. Сегодня о другом.

Куда вы можете поехать из Вэйла? В Денвер? Поздравляю. А тут под боком Венеция!

Впервые я попал в Венецию в конце декабря 1989 года. Было солнечно и холодно, а воздух прозрачен как стекло и столь же хрупок. Венеция была прекрасна, по-утреннему сонная, не успевшая принарядиться, но торопливо наводившая марафет. Я же был в джинсах, белых кроссовках и темной куртке – во что еще мог быть одет уже не советский, но еще не американский гражданин – беженец, приехавший сюда рано утром на автобусе с другими беженцами, с бутербродами, термосом и шестью парами “Командирских часов” на продажу?

Накануне я бродил по Римини в надежде отыскать то, что питало родившегося здесь Феллини. Мне удалось уговорить себя, что я нашёл, но хозяин пансиона сказал, что Феллини – его одноклассник, и что питала режиссера не Римини, а Флоренция, куда он убежал в 17 лет и где жил среди воров, проституток и спекулянтов, а потом Рим, где его окружение было точно таким же.

Годы спустя я прочитал в интервью самого Феллини и воспоминаниях Джульеты Мазины, что без Римини, конечно, не было бы “Амаркорда” и особенно “Маменькиных сынков”. Наверное, хозяин пансиона просто завидовал своему однокласснику. Он не виноват. Просто он чувствовал и видел по-другому. И поэтому всю жизнь провел в своем пансионе, что тоже неплохо.

Мало кто чувствовал и видел как Феллини. Наверное, вообще никто. И его окружение в захолустном Римини, а потом во Флоренции и Риме сыграло в этом большую роль. Зато хозяин пансиона выдал мне вечером альбом о Венеции. Я всматривался в фотографии палаццо и площадей, мостов и каналов и не верил, что наутро увижу их.

До этого я много читал о Венеции, но нашу встречу не представлял: Венеция казалась мне недостижимой, гораздо более недостижимой, чем, например, Лос-Анджелес, в котором я тогда мечтал жить. И, может быть, поэтому, когда же она – эта встреча – все-таки состоялась, я оказался не готов. Венеция манила чешуйчатой рябью лагунной воды, воздухом цвета ржавчины от черепичных крыш, гамом Гранд-канала, но в карманах моей куртки лежали шесть пар “Командирских” часов и их нужно было продать, чтобы было на что жить: американский консулат на римской виа Венето не торопился с вручением заветных виз, а наступившая зима охладила интерес римлян ко всему, что беженцы из СССР притащили на Аппенины. Мы рассчитывали, что хотя бы на одном из 118 островов, на которых расположилась Венеция, нам повезет. Но повезло нам в самом центре города и сразу: все часы после долгих и шумных торгов – со взаимными проклятиями и демонстративными уходами – торгов, недорого купил хозяин ресторанчика неподалеку от моста Риальто. Причём после этого его, видимо, укусила совесть, потому что он вынес нам пиццу и бутылку вина.

Другую бутылку и кофе с морооженым мы пили прямо на площади Святого Марка, наплевав на советы бывалых, которые учили, что никогда и нигде в Италии нельзя есть на туристических площадях. А вот захотелось! На это ушла стоимость одной пары часов (не жалею). Второй (тоже не жалею) – на гондолу. Причем, с песней. Катание без песни мне представлялось пресным. Причалив, гондольер запросил за пение несуразную сумму. Я достал удостоверение Союза Журналистов СССР и на чудовищном итальянском осведомился, почему он не остался петь в “Ла Скала”, где, судя по запросам, раньше работал.

Удивительно, но гондольер меня понял, рассмеялся и даже бесплатно попозировал для фотосъемки. За это я подарил ему лейтенантский погон. Восторг, охвативший гондольера, навел меня на мысль, что вторым погоном можно было расплатиться за всю 30-минутную поездку, но было поздно.

Я хотел рассказать попутчикам о сложной системе правления дожей и “Совета сорока одного”, про февральские карнавалы и про художника Карпаччо, но они хотели другого: кормить голубей, фотографироваться и в магазины. И тогда я подумал, что обязательно вернусь в этот город. С детьми.

С тех пор я пять раз побывал в Венеции – кораблем, самолётом и на автомобиле – хорошо одетым, никуда не спешащим, могущим себе позволить. Я обошел и “обплыл” ее вдоль и поперёк, получил массу информации от замечательных людей. Но поделиться Венецией со своими детьми никак не получалось. Недавно я понял, что откладывать мечту не стоит, и с тех пор стараюсь жить иначе.

Однажды, оказавшись в Валь Гардене, а точнее в Сельве – повторю, одном из трех горнолыжных курортов, из которых она состоит, и главное – вместе, как уже сказал, не только с обоими сыновьями, но и с внуками и даже тёщей, я предложил встать пораньше и совершить путешествие, чтобы встретиться в удивительным городом, покровителем которого является апостол, имя которого как раз и носит мой первый внук. К моему удивлению – все-таки суммарно больше семи часов в оба конца – все с воодушевлением согласились.

Я не стану утомлять вас подробным рассказом о нашей поездке, но, топая по этому потрясающему городу, где все держится на сваях и туризме, мы буквально напоролись на мостик, который привел нас ко дворцу на Рио де Верона. Привязывавший свою лодку гондольер сказал, что дворец этот принадлежит графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных патрицианских родов Венеции. У этого графа в предках дож и два композитора, именем одного из которых – Бенедетто Марчелло – названа Венецианская консерватория. Но самое главное – я вспомнил, что Петр Вайль говорил о том, что Иосиф Бродский останавливался здесь в последние годы своих приездов в Венецию. С Марчелло его познакомила жена – Мария, они подружились. Судя по всему, Иосифу было хорошо здесь. Вайль рассказывал, что по рекомендации Бродского они с женой Элей однажды встретились с графом и были званы в гости. Это было сильным впечатлением, поскольку они впервые оказались внутри настоящего венецианского палаццо. На первом нежилом этаже, вспоминал Вайль, уехавший из рижской газеты “Советская молодежь” за год до того, как я в неё пришёл, стояла кабина для гондолы – “фельце”. По венецианской традиции самой лодкой владеет гондольер, а знатному человеку принадлежит вот эта кабинка, на которой изображены геральдические знаки семьи и рода.

Вайль вспоминал, что Марчелло указал им на портрет своего далекого предка на стене: это, мол, копия, а подлинник – в галерее Уффици, поскольку автор – Тициан. Одна комната на верхних этажах расписана фресками. Он махнул рукой: чепуха, всего лишь восемнадцатый век. В библиотеке полки с архивами разделены на две части: те, что “до Наполеона”, и те, что “после”. Пётр держал в руках “Божественную комедию” 1484 года издания и “Декамерон” 1527 года. Там были пометки марчелловского предка, читателя восемнадцатого века. Может, для кого-то это все пустой звук, ну тогда – извините.

Одно из последних стихотворений Бродского – “С натуры” – написано здесь и посвящено владельцу дома Джироламо Марчелло:

Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

сильно скукожившейся резиной легких

чистый осеннее-зимний,

розовый от черепичных кровель

местный воздух,

которым вдоволь

не надышишься,

особенно напоследок…

Обратно в Сельву мы уехали в семь вечера и к одиннадцати уже были в отеле, а наутро отправились в Мюнхен, чтобы лететь домой. Но перед тем, как закончить, – о лежащей по пути в Южный Тироль Виченце. Она расположена всего в 40-50 минутах от Венеции и достойна остановки. Объясню, почему. Был когда-то в моей родной Риге кинотеатр “Палладиум”. Был, потому что теперь его нет – есть концертная площадка под тем же названием, зрительный зал убран, здесь танцуют во время выступлений. Построили его в начале двадцатого века, был он и “Цеппелином”, и “Олимпией”, и “Иллюзионом”, и “Гранд-Марином” и даже “Вулканом”. Но в 1926-м году молодой архитектор Пауль Дрейманис полностью перестроил его, украсив колоннами на входе и в фойе, на обоих этажах зрительного зала и даже под крышей, а хозяин – Александр Кибреман – придумал название “Палладиум”. Так вот, в Виченце таких “Палладиумов” – штук сто сорок, если не больше. Это не удивительно: город – родина великого Андреа Палладио, жившего в 16-м веке, самого влиятельного архитектора в истории и единственного, чьим именем назван стиль – палладианство. Он работал и в Венеции, строя свои знаменитые палаццо, но именно в Виченце Палладио получил карт-бланш и сделал ее такой концентрированно своей. Вы можете увидеть палладианство повсюду – ряд коллон, широкий вход, огромные окна… Это и Большой театр, и здания Уолл-стрит, и здание ЦК Компартии Китая на площади Тяньяньмень, и жилища зажиточных чикагцев на берегу озера Мичиган. Все тот же Вайль однажды сравнил палладинство со взрывом, брызги которого долетели до самых дальних окраин – “застыв оперным театром в Буэнос-Айресе и колхозным клубом в Читинской области”. Но Виченца – это то единственное место на Земле, которое выглядит именно так, как того желал гений. И те, кто ею управлял последние 500 лет, достойны за это огромного уважения.

Александр Этман.

Фото автора.