Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

…Наша первая игра. Мы играем “на выезде”, против школы “Ист Роквэй”, и я сижу на трибуне и наблюдаю за игрой нашей второй команды, которая всегда играет перед первой. Я сижу там в полном одиночестве, если не считать пресловутого “валуна” – смотрю и не вижу, слышу и не слушаю. За мной сидят двое друзей – Харви и Джо.

И вот и наши болельщики, наконец, добрались до места. И когда они заходят в зал, Харви просто спрашивает у Джо:

– А твой отец здесь?

И я вдруг встал и крикнул:

– Где?

Мне показалось, что Харви обратился ко мне.

Я не мог поверить в случившееся, но так и произошло. Я не знал, куда деваться. И я попросту… застыл. Что мне оставалось делать? Повернуться и сказать: “Извините, ребята, мне показалось, что мой покойный папа пришел посмотреть, как я играю”? В конце концов я просто сел на место, сделав вид, что ничего не произошло, и просто уставился вперед, смотря и не видя, слушая, но не слыша. Мне было неловко от того, что они – эти двое за моей спиной – могли подумать…

Я не мог разговаривать с Харви до окончания школы. Если я видел, что он идет по школьному коридору мне навстречу, я разворачивался и уходил в противоположную сторону.

…А через неделю наступило 22 ноября 1963 года. Теперь уже умер другой Джек.

И теперь уже вся страна погрузилась в “потусторонность”. И это мучение длилось для всех нас долгими годами, пока нами правил президент из Техаса, которого мы недолюбливали и шла война, в которой мы не могли победить…

Однажды, февральским воскресным вечером 1964 года мы с мамой смотрели по телевизору шоу Эда Салливана. Так, кстати, я и проводил отныне воскресные вечера – мы с мамой просто смотрели шоу Эда Салливана. И вы знаете, в тот вечер что-то совершенно чудесное случилось с нашей страной – нечто, что заставило всех забыть об аде, в который день за днем превращался наш мир.

Потому что в гостях у Эда Салливана в тот вечер были “Битлз”. И впервые за многие месяцы я улыбнулся. И впервые в моей жизни мне понравилась другая музыка, не та, что я слышал с детства. И на протяжение всей передачи я слышал неодобрительные междометия, слетающие с уст моей матери. Я смотрел “Битлз”. Она наблюдала за кончиной… джаза.

О, как я мечтал быть одним из “Битлз”! Если бы я был одним из них, то, возможно, у меня наверняка не было бы проблем с той Девушкой.

Раз в месяц я ходил к чудесному парикмахеру в Лонг Бич. Помните, когда-то были настоящие парикмахеры? Его звали Космо. Он стриг и детей, и женщин, и мужчин. К Космо всегда была очередь. Наконец, я усаживался в кресло, он надевал на меня специальный фартук, и я говорил:

– Космо, оставь, пожалуйста, сзади подлиннее, о’кей? Сзади подлиннее…

– Конечно, Билли, – отвечал парикмахер. – Ты хочешь быть как один из этих… “Би Тулс”, да? Все хотят выглядеть как эти “Би Тулс”. Хорошо, ты тоже будешь выглядеть как “Би Тул”…

И он, стрекотнув ножницами, отхватывал сзади клок волос.

– Космо, что ты делаешь? – в ужасе кричал я.

– Звонила твоя мать, – отвечал он…

…В конце моего предпоследнего года в школе, наконец, в нашей семье произошло что-то хорошее. Джоэл окончил университет и получил работу в той самой средней школе, в которую мы все ходили (он стал чудесным художником). Брат решил жить дома и отдавал матери большую часть своей зарплаты. Ей стало полегче. До тех пор, пока Джоэла не призвали в армию. Начиналась заваруха во Вьетнаме и он понадобился армии. Мама категорически противилась этому. Она произнесла эмоциональную речь перед призывной комиссией, уверяя, что Джоэл фактически является единственным кормильцем нашей семьи. И комиссия согласилась с ее доводами. Джоэла освободили от военной обязанности.

И настал мой последний школьный год. На этот раз я пробился в баскетбольную команду так, как и хотел – за счет игры, а не слез. Я тренировался все лето, играл в бейсбол повсюду днем, но вечерами отрабатывал штрафные броски, игру в защите, у щитов, передачи. У нас была очень хорошая команда в 1965-м году, мы сыграли много отличных матчей, но один из них стоит особняком. Мы играли со школой Эразмус Халл из Бруклина.

Это была просто фантастическая команда по меркам школьного чемпионата. В рейтинге они занимали второе место не в районе, и даже не в штате – в стране! Кстати, первое место занимала нью-йорская школьная команда Пауэр Мемориал. У них играл центровым парень по имени Лью Элсиндор. Позднее он стал Каримом Абдул-Джаббаром (между этими двумя именами он также был
Ициком Ицковичем, приблизительно где-то три недели. Он сказал, что его пучило от еврейской кухни и он решил заделаться мусульманином. А жаль, мы почти-что задрафтовали его).

Один из наших тренеров в свое время играл за Эразмус и знал их тренера, и, словом, эти тренеры договорились о том, что гремевшая на всю страну команда, состоявшая, в основном, из чернокожих игроков, приедет в Лонг Айленд, чтобы сыграть с нами – еврейскими ребятами из еврейской школы еврейского Лонг Бич! Это было неслыханно – чтобы команда из Нью-Йорка
играла с командой Лонг Бич. Новость мгновенно растиражировали местные газеты – шум был такой, словно к нам приезжали игроки не Эразмуса, а “Нью-Йорк никс”. У нас шансов не было. Я думаю, букмекеры Лас-Вегаса поставили бы более высокие ставки на Кустера, чем на нас (имеется в виду Джордж Армстронг Кустер (1839-1876), знаменитый американский командир, чей отряд из менее чем 300 солдат принял бой с 3,500 индейцами в 1876 году. Кустер погиб в том бою в возрасте 36 лет. – Прим. переводчика).

Команда Эразмуса напугала нас уже тем, как она приехала к месту поединка: в двух огромных автобусах. В одном находились игроки, а в другом… дети игроков. Мы подавленно сидели в раздевалке и брили ноги (это домашняя игра и ты хочешь выглядеть получше!), когда пришел тренер Фэрри, который произнес короткую, но убедительную речь:

– Послушайте, ребята, – сказал он. – Эразмус – отличная команда. Но и мы не лыком шиты. Поэтому давайте покажем им, кто мы! Выходите и бейтесь!

Мы выбежали на площадку. Это была наша домашняя площадка. Нас приветствовали… тысячи болельщиков Эразмуса. Все они были в “дашики” – ярких цветастых африканских рубашках с V-образной горловиной. А нужно сказать, отношения между белыми и черными в те времена в Америке были не ахти. Юг буквально взрывался: людей травили собаками, шли бунты, вздребезги разносились церкви (с находящимися в них детьми!), сжигались автобусы, а борцов за гражданские права афроамериканцев убивали прямо на улицах. “Кровь на листьях, кровь на корнях…” И чернокожие возвращались к своим корням. Чемпион мира по боксу в тяжелом весе поменял свое имя с Кассиуса Клея на Кассиуса “X” (в честь Малколма), а в итоге – на
Муххамеда Али. Это было смутное, беспокойное время.

Болельщики Эразмуса прыгали и скандировали на трибунах все время, пока шла разминка. Они прыгали так высоко, что мне показалось, будто и девчонки из группы поддержки могут забить мяч в кольцо двумя руками сверху. Они пели и танцевали, и размахивая руками во все стороны, ласково и миролюбиво скандировали: “Эразмус, УБЕЙ ИХ!”.

А девочки из нашей группы поддержки на другом конце площадке пели на мотив “Хава Нагилы”: “Не убивайте наших игроков. Они все чудесные мальчики и у них долго заживают ушибы, ой, вэй…”

Короче, после первой четверти матча мы проигрываем 55 очков, и я сижу на скамейке запасных. Моя мама находится на трибуне. Она приходила на каждую игру, в которой я принимал участие и всякий раз, если мы начинали проигрывать, она делала одно и то же. А именно, принималась кричать на нашего тренера:

– Выпускай Кристала! Давай же, тренер! Номер 11! Больше невозможно проигрывать! Давай же… Все должны играть. Я плачу бешеные налоги в казну этой школьной системы…

О, Господи! Тренер Фэрри поворачивается ко мне и произносит фразу, которой я не желал и боялся:

– Выходи!

– Вы с ума сошли, – думаю я. – Там же идет игра!

Но он, естественно, не слышит меня и выпускает. Все мои друзья из Лонг Бич встают и устраивают мне овацию. Мой приятель Дэвид Шерман прозвал меня “Бычарой” после того, как на каком-то пикнике я поборол всех (55 килограммов мускул!), и друзья орут: “Бычара”, “Бычара” и вдруг весь стадион подхватывают этот клич.

Я выхожу на площадку как гладиатор в Колизее. Трибуны орут: “Бычара! Бычара! Бычара!”. Я представляю себе, о чем сейчас думают игроки Эразмуса: “Что за дела? Это, наверное, их секретное оружие?” Словом, я изображаю походку двухметрового гиганта, грозно гляжу на соперников и заправляю майку в трусы так, что в них исчезает мой номер. Это плохо, потому что тебя вряд ли станут бояться на площадке, когда видны твои соски.

Игра возобновляется и я вижу, что опекаю… Эмпайр стейт билдинг в носках. Это – самый высокий парень, которого я когда-либо видел. Он бежит в атаку и я за ним, как собачонка. Он смеется: :”Откуда ты, парень? Из Изумрудного города?”

Нет, правда, он был таким высоким и большим, что Иисус Христос на его нашейном кресте казался мне живым человеком. И этот парень обладал довольно гнусными чертами характера. Например, ведя мяч, он успевал говорить:

– Ну что, карлуша! Давай, пацанчик. Попробуй отобрать у меня мячик…

И я психанул. Я выбил у него мяч. Мы оба бросились за ним и схватили одновременно. И судья закричал: “Спорный мяч!”

Мы направились к центру площадки. Весь стадион корчился от смеха. И наши болельщики, и их были единодушны: я выглядел обреченным карликом. Потому что из-за разницы в росте ему даже не нужно было прыгать, чтобы выиграть этот спорный мяч. Я опустил голову.

Все по-прежнему смеялись. И в этот момент я услышал один-единственный пронзительный голос с трибун:

– Давай, Кристал! Давай, номер 11! Сделай все, что можешь! Вперед, Кристал!

И она была, конечно же, права. Вот это девиз! Сделай все, что можешь! Просто, но так и надо! Окрыленный, я поднял голову, уткнулся ему в пуп и… сказал сам себе: “Ну это действительно смешно…”

Тут подошел судья с мячом. Он тоже умирал от смеха. Вытерев слезы, он сказал:

– О’кей, ребята, спорный мяч…

“Сделай все, что можешь”, – пронеслось у меня в мозгу.

Судья подбросил мяч, а дальше мне все виделось как в замедленном телевизионном повторе. Я помню, как крутился мяч, поворачиваясь вокруг своей оси. Я мог прочитать его название в лучах электрического освещения: “Спааалллддииннгг”.

“Сделай все, что можешь!”. И я подпрыгнул. Я подпрыгнул так высоко, как только мог, и так мощно, что почувствовал сопротивление воздуха. Со стороны меня могли спутать с запускаемой ракетой среднего радиуса действия. Когда я достиг наивысшей точки, то резко выбросил вперед правую руку, чтобы дотянуться до мяча. Я вложил в это движение всю свою
силу. Раздался странный звук. Это я ударил его по яйцам! Он повалился на пол, глаза его вылезли из орбит и он выглядел как мультипликационный персонаж, который только что ударил здоровенным молотком по собственному пальцу. Он орал на весь стадион, причем неприятным фальцетом, что-то вроде:

– О, проклятье! Перерыв! Судья, не разрешайте никому здесь ходить! Мои яйца! Они куда-то закатились! Зачем ты ударил меня по яйцам, мерзкий карлик? За что, карлик?

А я просто сделал все, что мог. Вот и все. К сожалению, все, что я смог, это дотянуться до его яиц, и они выгнали меня до конца матча за умышленный фол. Это было плохой новостью. А хорошая заключалась в том, мне тут же позвонили из клуба НБА “Индиана пейсерз” и сказали, что такие парни как я им и нужны.

После игры все пошли к нам домой – игроки, болельщики, девочки из группы поддержки. Наш дом всегда был гостепреимен и мама всегда готовила для всех. Сколько бы народу не собиралось, для всех было понятно и приятно, что мать находится дома. Если случались вечеринки в других домах, то мы придумывали разные поводы для того, чтобы избавиться от родителей, но никогда – от нее. Она знала об этом и ей было приятно это осознавать.

…Через несколько недель после того, как умер отец и все разъехались, мама вошла в мою комнату, зачем-то закрыла дверь и сказала:

– Послушай, Билли! Я хочу тебе кое-что сказать.

– Что, ма?

– Скоро наступит время, и оно наступит быстрее, чем тебе кажется, когда ты поступишь в университет. Я не хочу, чтобы ты беспокоился из-за этого…

– Мама, – сказал я, – я не должен уходить из дома. Я устроюсь на работу и буду учиться в колледже вечерами. И потом, я не хочу уходить из дома.

– Нет, Билли, – ответила она. – Ты меня не понял – я хочу, чтобы ты ушел. Это важно для тебя, чтобы ты ушел. Джоэл ушел, Рип тоже… Я люблю вас троих одинаково. У тебя должен быть такой же шанс, как и у них…

– Но деньги, мама…

– Вот и не беспокойся об этом. Я все устрою, обещаю…

И она стала героем в моих глазах. Ей было пятьдесят, когда умер папа. Пятьдесят. Оставшись с младшим сыном и двумя старшими, учившимися в университетах. Она подняла всех нас и сохранила семью.

Дядя Милт придумал устроить в декабре благотворительный концерт в Сентрал Плазе – наподобие тех, что в свое время организовывал мой отец для семей умерших музыкантов. Это был великолепный концерт, длившийся много часов и все великие музыканты принимали в нем участие и собрали пять или шесть тысяч долларов. Но эти деньги исчезли вместе с парнем, который
координировал мероприятие. Никто не мог понять, как можно украсть у вдовы и ее детей? Но факт остается фактом – этого парня никто больше не видел.

У нас не было ничего. Но, так же как – помните? – у ее отца, у мамы “был план”. Каждый день она садилась в электричку и отправлялась в Манхэттен. Дорога в один конец занимала час и это нелегко для любого, а особенно для тех, кто постоянно возит с собой “валун”.

Ее план был прост. Она начала учиться в школе секретарш, изучая стенографию и машинопись и надеялась по окончании курсов найти работу. С тех пор, как она оставила работу в Macy’s, она никогда не работала с девяти до пяти.

Конечно, у нее была тяжеленная работа – растить троих сыновей, но сейчас вообще все зависело от нее и она никогда не жаловалась. Я знал, что она страшно переживает и мучается, но она крайне редко выказывала нам свои чувства. Своим примером она обязывала нас быть сильными.

Когда приезжали братья и мы шли в тот самый китайский ресторан, “Винг Лу”, и ее спрашивали на входе: “Сколько вас?”, она, не дрогнув, отвечала: “Четверо”, и мы знали, что в этот момент внутри у нее все переворачивается верх дном и она старалась не смотреть на пустующий пятый стул.

Когда она возвращалась из Нью-Йорка, я помогал ей с ее домашними заданиями. Я читал ей вслух образцы деловых писем. Я диктовал ей и она записывала то, что я говорил, этим, до сих пор непонятным для меня, языком стенографии. Потом она должна была печатать (на время!) письма на печатной машинке (вы помните печатные машинки?). Если она ошибалась или
молоточки с литыми матрицами букв на вершине сцеплялись друг с другом, приходилось начинать все заново.

– Мама, – поучительно говорил я. – Ты печатаешь медленно. Всего сорок восемь слов в минуту. Чтобы получить работу, тебе нужно песчатать со скоростью шестьдесят пять или даже семьдесят слов в минуту. Давай, мама. Сделай все, что можешь!

Я откладывал свое домашнее задание, чтобы помочь ей. После нескольких месяцев таких занятий, она печатала уже со скоростью семьдесят пять слов в минуту и она… получила работу! И не секретаршей, а менеджером офиса в Минеоле, Лонг Айленд, в психиатрической клинике Нассау. Что было чудесно для меня. Бесплатные таблетки!

Она, повторю, никогда не жаловалась и всегда сохраняла чувство юмора.

…Я окончил школу и вскоре должен был уезжать в колледж. Мама сумела отложить 2,5 тысячи долларов. Кому-то эта сумма может показаться незначительной, но учтите, что за весь год она зарабатывала 7,5 тысяч. Кое-чем и я помог: я выбрал Университет Маршалла в Западной Вирджинии, потому что они согласились платить небольшую стипендию за то, что буду
играть за них в бейсбол, вторым бейсменом. Я умел бить по крученому мячу справа. Ну, вы помните. И им был нужен такой, кто может бить по крученому мячу. А я мог. Мне было семнадцать лет, когда я ушел в колледж, я был очень молодым семнадцатилетним, но и одновремеренно очень пожилым семнадцатилетним, понимаете? И я прежде никогда не отрывался далеко от дома.

И еще: отец не успел дать мне наставлений. Он многому научил меня, но у нас не было случая побеседовать “за жизнь”, как обычно происходит между отцами и сыновьями в тот момент, когда сыновья готовятся выпорхнуть из гнезда. Его уже не было в живых в тот момент. И поэтому, в аэропорту “Ла гвардия”, у ворот номер 33, в очереди на рейс компании “Истерн Айрлайнс” разговор “за жизнь” состоялся с моей мамой.

– Билли, прежде чем ты уйдешь, я хочу тебе сказать о девочках…, – начала она.

– Я знаю, мама, – сказал я.

– Вот и хорошо. Я рада, что мы поговорили, – сказала она.

Мы держались друг за друга до тех пор, пока меня чуть ли не силой загнали в самолет. Я просто не мог расстаться с ней. Это очень тяжело – прощаться со своими героями. Но потом наступает момент, когда ты отчетливо понимаешь, что должен уйти. Какой-то рычажок переключается в твоей голове, и ты успокаиваешься. Я ушел в самолет и не обернулся и тут я
услышал фразу, которая позднее спасла меня в колледже: “Не стирай шерстяные вещи в горячей воде!”.

…Я приехал в Хантингтон (Западная Вирджиния) и в первый же день случилась жуткая неприятность: они отменили бейсбольную программу из-за нехватки финансирования. И я стал просто евреем в университете Западной Вирджинии. Иногда мне казалось, что я вообще единственный еврей в Западной Вирджинии. Раньше я никогда не сталкивался с расовой ненавистью.

Местный ресторан отказал мне в обслуживании после того, как парень за стойкой увидел у меня на шее звезду Давида. И хотя с Майклом, моим соседом по комнате в общежитии, у меня сложились хорошие отношения, но я быстро понял, что за пределами Лонг Бич есть другой, огромный и чужой мир.

Я был стеснительным, тихим и одиноким парнем, тосковал по бейсболу и все еще страдал из-за Девушки. Но потом я пришел на студию студенческого радио и начал делать собственную передачу под названием “Просто джаз”. Джазовый архив на этом радио не существовал: Роя Кларка здесь считали джазистом. Я позвонил дяде Милту и он выслал мне несколько чудесных альбомов, а потом я набрался храбрости и написал самому Джону Хаммонду – главе “Колумбия рекордз”. Отец всегда отзывался о нем хорошо и я решил попробовать. Я написал, что являюсь сыном Джека и племянником Милта и упомянул, что Рой Кларк здесь считается джазистом. Он прислал мне пятьдесят классических джазовых альбомов “Колумбии”. Также он прислал мне каталог “Колумбии рекордз” и предложил покупать каждую пластинку из этого каталога всего за доллар. Мы обменялись несколькими письмами и он пригласил меня к себе, намекнув на возможную работу во время летних каникул. Мне стыдно, что я так и не сумел отблагодарить его лично. Он был гигантом индустрии и очень помог мне.

Перевел Александр Этман.

(Продолжение в следующую пятницу).