Уважаемые господа! Прошу прощения за то, что сегодня не смогу, как обещал, вернуться к обычному формату: сначала помешали чикагские августовские грозы, изменившие курс нашего парижского самолета и “посадившие” его в Миннеаполисе. Ну а уж потом за дело взялась American Airlines, продержавшая нас на родине министра обороны Пита Хегсета ровно сутки (опытные пассажиры, как выяснилось, рентовали машины и отправились на ночь глядя в 6-часовой путь в Чикаго, но мы – после 10-часового пути в пробках из Аркашона в Париж и последовавшего за ним трансатлантического перелета – решили этого не делать). В результате, вернувшись домой вчера к вечеру, просто свалились. К счастью, Facebook вовремя подсказал, что ровно 2 года тому назад я вернулся из той же Франции и написал вот эти заметки…
* * *
Французская поговорка C’est la vie (се ля ви) в русском переводе не случайно пробилась в заголовок. Третий за три месяца трансатлантический прыжок пришлось совершить по грустному поводу, в очередной раз напомнившему, насколько тонка нить человеческой жизни, которая является ничем иным, как более-менее замедленным падением хрустальной вазы на каменный пол. Что-то слишком часто стали достигать пола эти вазы, бывшие важными деталями дизайна моего личного мира. “Поэтому, – сказал мне чудесный и тонко устроенный младший сын еще при взлёте из Чикаго, – мы с тобой после Гренобля поедем в Анси и Лион, и поживём там – хотя бы два-три дня, чтобы ты отвлёкся от мрачных мыслей”.
Так что от Аси мы поехали в Анси – и, оказавшись в нём, оторопели от бирюзы озера, обрамляющих его гор, мостов, каналов, зданий, лебедей и поняли, отчего этот небольшой город (50 тысяч жителей) был любимым пристанищем Поля Сезанна, который воспринимал природу как “массу искрящегося света, в которой поверхности и формы трудно различимы и имеют относительно небольшое значение, а преобладают вспышки и блеск с восхитительными цветовыми гармониями и контрастами”, – это говорил его поклонник и подражатель Уинстон Черчилль, который был художником-любителем и годами приезжал в Анси. Будущий премьер Великобритании всегда останавливался в отеле-ресторане “Аббе де Таллуар”, куда, кстати, регулярно наезжали Наполеон III и империатрица Евгения, Марк Твен, Жан Рено, Чарли Чаплин и еще с сотню знаменитостей.
Мы остановились в соседнем отеле и тамошний метрдотель их всех “перевёл” к себе. Но мы же читали путеводитель! Поэтому на ланч отправились в “Таллуар”, тем более, что утром я получил текстовое сообщение из Чикаго о том, что уровень холестерина у меня, наконец, пришёл в норму (в Савойе, кстати, как и во всех близлежащих департаментах, да и вообще во Франции людям с повышенным холестерином, ненавистью к винам и равнодушным к десертам делать нечего). Там я спросил у официанта с бакенбардами семидесятых: “Так где всё-таки жили Черчилль и Твен? Потому что они (я кивнул в сторону нашего отеля) утверждают, что у них….” Официант подлил нам вина, исчез, но тут же вернулся с огромных размеров книгой и показал фотографии и сэра Уинстона, и моего любимого Твена, и еще кучу знаменитостей, сидящих на той самой веранде, где сидели мы. Затем, презрительно посмотрев в сторону нашего отеля, произнёс замечательную фразу: “Кто-то рождается великим, кто-то достигает величия трудом, а кто-то просто нанимает лживых пи-ар (специалистов по связям с общественностью)”.
Покидая ресторан, мы увидели висящую на стене копию картины Сезанна “Голубое озеро” (оригинал находится в Галерее института Курто в Лондоне). “Посмотри, – сказал сын, указывая на вид из окна. – Он писал её на этом самом месте”. Кстати, по-русски эта картина почему-то называется “Море в Аннесси”. И если Анси по-французски пишется Annecy и это еще можно понять, то насчёт моря те ребята, что переводили названия картин, могли бы осведомиться у великого советского физика Ивана Обреимова, который родился и вырос в Анси, но потом вместе с родителями оказался в Москве, чего не простил им до самой смерти, поскольку в 1938-м был арестован как французский шпион и участник правотроцкистской организации. Его сильно били и унижали. За него вступились горой Вавилов, Иоффе и Капица и через три года Обреимова выпустили с поражением в правах. Правда, право заниматься физикой не отняли. Потом его завалили наградами, и тем не менее советскую власть он тихо, но люто презирал до самой смерти.
Сказать, что Анси очень красив – это просто отделаться двумя словами. Отманикюрен каждый уголок, одинаково идеально ухожены и улицы, и Сады Европы, впечатляющи Марсово Поле, Нотр-Дам, собор Святого Петра, Ратуша и, конечно, визитная карточка – старая тюрьма на острове. И отовсюду – вид на воду, пейзажи, с которых, очевидно, и были списаны классические декорации “Лебединого озера”. Народу много, но достаточно магазинов, ресторанов, пивных и кофеен, которые поглощают толпы. Экскурсоводы пересказывают местные легенды. Их много. Основная как две капли воды похожа на миф о Черной и Белой Арагви и пару дюжин подобных историй по всему миру – там обязательные несчастная любовь, досадные недоразумения, вынужденная разлука и универсальное решение всех проблем – летальный прыжок со скалы.
Потом – о том, как кардинал Ришелье влюбился в монахиню из Анси и был готов отказаться от сана, но она осталась верна Господу. И про монаха Бернара, который посвятил свою жизнь спасению заблудших не только по жизни, но и в горах (причислен за самоотверженность, отвагу и моральный облик к лику святых) и в честь которого была названа местная порода собак, чувствующих приближение схода лавин. И не только лавин. Я знаю одного сенбернара из Майами, так тот, тоскуя по лавинам, научился чувствовать приближение урагана, что тоже неплохо. Он дня за три до налёта очередного урагана начинает нервничать, поторапливать окружающих и напоминать, чтобы не забыли еду и зарядили телефоны. Но однажды, когда синоптики нагнали страху, что ураган идёт прямо на Майами и все собрались эвакуироваться, а на заправках кончился бензин, сенбернар спокойно лежал на мраморном полу и с недоумением глядел на суетившихся хозяев. Оказалось, ураган передумал обрушиваться на Майами, взял в океане правее и, как выразилась их бабушка, “слава Богу пошёл на Нью-Йорк”. Каким образом сенбернар узнал об этом раньше Национального Центра слежения за ураганами – непонятно.
Рано утром я разбудил сына и мы рванули в Женеву, благо она находится километрах в сорока от Анси. Там учился мой дедушка Зиновий – тот самый, что пошёл против воли старших братьев на семейном совете в Риге в июне сорок первого, единственный из всех не стал дожидаться прихода немцев и, таким образом, спас жену и дочь – мою маму, а значит, и даровал жизнь мне. Дед умер, когда мне было тринадцать и последние три года его жизни мы с ним практически не расставались. Он много рассказывал про Прагу (тоже учился там) и Женеву (дед был студентом-химиком, завзятым картёжником и, видимо, поэтому был вынужден подрабатывать там в табачной лавке у своего приятеля и тёзки Зиновия Давыдова, который именно в Швейцарии превратился сначала из Зуселе в Зиновия, а потом и в Зино Давидоффа, и в этой лавке видел самого Ленина, хотя только потом узнал, что он – Ленин, вернее, узнал в нём своего постоянного покупателя).
Я, понятное дело, помню, в основном, то, чем дед хвастался. Малозначительные детали. Например, что в Праге на Карловом мосту он встретил первого президента Чехословакии Томаша Массарика и они раскланялись. Или что из Женевы они с друзьями ездили покорять Монблан. Думаю, что дед немного привирал: заснеженная вершина Монблана из Женевы, конечно, видна, но на него, пятикилометровую (с копейками) гору мой хромой Зиновий вряд ли мог взобраться. Хотя кто его знает? Упрямство, целеустремлённость и вздорный характер иногда творят чудеса, а дед был щедро наделён именно этими качествами. Массарик был сыном камердинера, следовательно научен хорошим манерам и вполне мог раскланяться с человеком, который его приветствовал. Да и с Лениным, прожившим в Женеве целых семь лет, дед тоже мог пересечься.
В Женеве мы провели четыре часа, но успели увидеть многое: это реально, если ты с сыном и не заглядываешь в каждый магазин. Зато мы посетили Английский и Ботанический сады, пробежались мимо Ратуши и собора, проехали мимо Дворца Наций (европейской штаб-квартиры ООН), напротив которого стоит пушка с завязанным в узел дулом и выпили кофе с круассаном у Стены Реформации в кафе, открытом, если верить вывеске, с 1743 года. Сын открыто заигрывал с ослепительно красивой официанткой, и я почему-то уверен, что то же самое здесь вытворял его прадедушка сто лет назад. Официантка сказала, что в Женеве находится Большой Андронный коллайдер и вызвалась после работы показать его, но я твердо сказал: “Едем”. Нас ждал Лион с заранее заказанным моим любимым “Бушон дес Кордерльерс”, а наутро – велосипедный тур. Знаем мы эти коллайдеры…
Кстати, если вы думаете, что за два дня Лион невозможно осмотреть, то вы ошибаетесь и когда-нибудь я докажу вам это…
А закончу в память о неповторимом и уникальном человеке – Коле Чеснокове. Пьеса Резо Габриадзе “Какая грусть, конец аллеи…” заканчивается монологом актрисы Мери, после лагерей работавшей на кладбище:
“Пусть не волнуют вас излучина реки, весенние облака, этот старый больной бульвар, эти чахлые деревья, пьяные глицинии и три липы на автобусной остановке! И эта нежная и очень любопытная ящерица на шляпе Яши пусть вас тоже не умиляет. У нее тоже своя смерть, и, наверное, она только об этом и мечтает! И почему поздней осенью последняя цикада так спешит, сбивается с песни? Она тоже стремится быстрее туда, к молчанью, к безмолвию! Нет, Давид, нам тоже надо спешить отсюда, чтоб остающиеся быстрее забыли и нас, и наш бездарный опыт! Надо замолкнуть, уйти, исчезнуть, раствориться, и тот, наверное, самый счастливый, кто меньше следов оставил здесь! На этой земле! Не мучайте вашу душу, Давид! Поверь мне, Саша! Мы только замолчим, Яша! Сперва попрощаемся со словами, не будем пьянеть ими! А за словами уйдут и чувства! И тогда наши души застынут! Мороз, дождь, солнце, ветер выдохнут из них всё, они облегчатся, станут невесомыми пушинками, бессмысленными, и тогда мы поймем и почувствуем, как сладко быть ничем, и мы постигнем, что были лишь гостями на подозрительной земле, в этом мокром, кислом, ограбленном злобой и безбожьем городке, и кто знает, не будем ли и там, куда летим, ненужными гостями? Покой! Покой! В бездну звезд, вне мира, где нет ничего – ни радостей, ни печалей, ни слез на ресницах, ни любви потерянных лет, разлук, встреч, любимых, нелюбимых, старости, молодости, весны, осени, лишь пустота, покой и мир… Летим… Летим!”
Александр Этман.