Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

Приблизительно в это же время в наши жизни по-настоящему вошел дядя Бернс и это обстоятельство тоже наложило серьезный на них отпечаток. Он обладал буйным нравом и был похож на Зиро Мостела, только с длинными седыми волосами до плеч, длинной седой бородой – ну просто вылитый Санта Клаус. Он был неплохим мимом и умел показывать фокусы. Ему нравилось
говорить людям колкости и смешить их. Всех буквально притягивало к нему, словно магнитом.

Но вообще-то, как я уже обмолвился вначале, он был художником. И еще – арт-дилером, который, кстати, представлял и Зиро (а тот был еще и талантливым художником тоже). Бернс научил нас пониманию цвета и выражению мысли при помощи кисти. Комедию и искусство он приравнивал друг к другу: “Что может быть смешнее Пикассо? У всех – по три глаза и по
шесть сисек…”

У него была своя собственная галерея в Манхэттене, и иногда в воскресный день мы навещали его там, сидели среди художников и слушали их рассказы. Бернс водил нас в музеи и раскрывал содержания картин, которые до этого казались нам просто картинами, висящими на стенах. Он говорил: “А вот смотрите, еще момент…” Как о красивом пассаже в симфонии… И это никогда не было скучно, потому что он был великолепным педагогом.

Бернс коснулся души каждого из нас – по разному. Мы трое были проявлением трех его лучших качеств. Джоэл всегда рисовал и чувствовал природу красок, и Бернс часами занимался с ним рисованием и живописью. Рип отлично пел, а Бернс обладал красивейшим баритоном и они вдвоем пели спиричуэлс.

Бернс и я? Мы просто ржали друг над другом и веселились! Он был готов выступить для любой аудитории или одного человека, всегда – легко и свободно, иногда под гениальной маской простачка, и научил нас главному – быть готовому проявить себя наилучшим образом практически в любой ситуации. И я понимаю теперь, что мой отец никогда не допускал мысли, что наши близкие отношения с его братом могут навредить нам или нашим отношениям с ним самим. Наоборот, он любил смотреть как мы играем с дядей, которого он иногда, любя, называл “сенбернаром”, и который, кстати, был на сенбернара очень похож. Пожалуй, Бернс – один из лучших подарков, который мы получили от отца.

Однажды отец принес из магазина пластинку. Это была запись Спайка Джонса. Это была революция в звукозаписи. Спайк использовал неслыханные доселе звуковые эффекты, звуки выстрелов, свистки, лай собак и вся эта какофония органично вплеталась в его сочинения. Я никогда не слышал такой полифонически сумасшедшей музыки. Дядя Бернс сказал: “Запомни – ты
сможешь воспроизвести все эти звуки – и исполни для семьи”. Я запомнил все – и воспроизвел в точности каждый звук, даже собачий лай и выстрелы из ружья, и вопли… Всем ужасно понравилось. С этого момента гостиная стала моим маленьким царством…

Мы – три брата – всегда выступали перед семьей. Рип пел, Джоэл и я делали что-то вместе и потом уже я закрывал шоу. И могу вам сказать: это был лучший концертный зал, в котором мне доводилось выступать. Каждое торжество семьи превращалось в нашу премьеру. Мама даже упаковывала нашу сценическую одежду в маленький чемодан, если мы отправлялись на “гастроли”, например, к бабушке или к дяде. От нас уже ждали представления.

Программа всегда была одна и та же: сначала – вкусная еда, потом сигары и торт, потом шоу. Нам платили мелочью. Моя кузина Эдит расплачивалась десятицентовыми монетками и я приклеивал их ко вспотевшему лбу. Когда на лбу больше не оставалось места, шоу завершалось. Но лучшими зрителями всегда были мама и отец.

Вот как все это начинается. Ты мечтаешь рассмешить своих родителей…

Отец разглядел в нас что-то особенное. И с того момента мы уже не были просто его детьми, мы были исполнителями, которым нужно было обязательно развивать свои таланты. Часто он побуждал нас к импровизациям с помощью диктофона. Это было чудесно – вот так проводить с ним время. Однажды он принес запись, которую использовал Эрни Ковач для своего номера “Трио
Найроби”, и три маски гориллы. Трио состояло, как вы, вероятно, догадались, из обезьян. Один (я) играл на фортепиано, другой (Рип) орудовал двумя здоровыми молотками, а третий (Джоэл) – маленькой полицейской дубинкой задавал ритм. В процессе Рип (якобы входя в раж) бил молотком Джоэла по голове, причем тот никогда не ожидал удара и никак не мог взять в толк, кто его бьет. Это было очень смешно и мы воспроизводили Ковача один в один. И это было просто здорово участвовать
во всем этом вместе со своими старшими братьями. Я никогда не забуду волнения, с которым мы облачались в наши костюмы и шепот родственников за портьерой: “Усаживайтесь побыстрее, шоу вот-вот начнется…”

К сожалению, приблизительно в это же время у Джоэла диагностировали мононуклеоз. Он пропустил два года школы, потому что у него постоянно была высокая температура и врачи никак не могли научиться ее контролировать. Это было тяжко для него – в шестнадцать лет оказаться отрезанным от внешнего мира, школы, друзей. Он учился дома, к нему приходили репетиторы. Он думал, что у него много друзей, но оказалось, что это не так: к нему заходили очень редко. И он, разумеется, был
страшно расстроен и этим, но, в основном тем, что болезнь украла у него два, как ему тогда казалось, лучших года жизни.

Поэтому после того, как я возвращался с уроков, мы вдвоем часами импровизировали с диктофоном. Потом, много лет спустя, он сказал мне, что эти часы, проведенные нами в шутках-прибаутках, просмотре веселых шоу и прослушивании комедийных
альбомов стали для него лучшим лекарством, быть может тем самым, что, наконец, помогло.

А в то время, между прочим, было много потрясающих комедийных аудиоальбомов. Джонатан Уинтерс записал несколько, Стэн Фриберг и, конечно, Мэл Брукс и Карл Райнер.

Вот и все, что мы, собственно, делали. Бейсбол по телевизору, или (если Джоэл чувствовал себя получше) бейсбол во дворе, или импровизация с диктофоном, или джаз, или комедийный альбом.

На всех пластиночных обложках обязательно была надпись, например: “Записано вживую в Карнеги-холле”. Или где-то в другом месте. Я чувствовал волшебство слова “вживую” и отчетливо представлял себя выступающим на этой сцене только слушая эти чудесные записи. Я научился делать паузы благодаря прослышиванию этих пластинок, я понимал, что вот здесь комик делает паузу, чтобы дать публике время среагировать на шутку, потом еще одну – чтобы она согнулась от хохота, и тут же – после еще одной паузы – уложить ее на спину самой лучшей, финальной шуткой.

Я слушал их снова и снова. Это как скользить на доске по волне, укротив ее в самом начале и грациозно домчавшись на ее гребне до берега, отплывать назад, туда где снова можно оседлать другую волну. Слушая эти пластинки, я не только слышал их, я видел эти сцены и этих зрителей, я вдыхал запах кулис и чувствовал озноб, который всегда охватывает хороших
актеров перед спектаклем.

Это было хорошее время для смеха. Смех был необходим, потому что мы жили во времена Холодной Войны. У нас был президент – постаревший герой войны, и первая леди – пожилая настолько, что ей даже не шла челка. И ещё – мы очень
боялись русских.

Это все началось в 1957-м году, когда Уолтер Кронкайт сказал нам: “Это – сигналы из космоса”. И в эфире раздался электронный писк. Это был “Спутник”, первый космический аппарат, запущенный на орбиту с Земли. Что это за штуковина такая? Восемнадцать дюймов в диаметре с торчащими из нее антеннами? А, ну все понятно! Мы обречены! Смертельный луч настигнет нас из космоса!

Ведь тогда Никита Хрущев ворвался в наши жизни! Приземистый, страшненький, лысый человечек и такая же страшненькая жена его Нина Петровна. Причем тот факт, что Никита Сергеевич не говорил по-английски, делало его, несомненно, еще ужаснее. Я не доверял и его переводчику. Как мы можем убедиться в том, что переводчик переводит правильно?

Хрущев прилетел в Нью-Йорк и поехал в Организацию Объединенных Наций. Там он снял туфлю и стал стучать ею по трибуне и закричал: “Мы вам покажем Кузькину мать!”. По крайней мере это то, что нам перевели.

Я не поверил переводу. Увиденное убедило меня в том, что на самом деле Хрущев кричал: “Это не мои туфли! Кто спер мои туфли?”

Ну а страх перед пресловутой “Бомбой” вообще не выходил из головы нации. В начальных классах школы нам показывали фильмы с кадрами взрыва атомной бомбы и мы понимали, что такой взрыв может уничтожить огромный город. И этот фильм, очевидно, смотрели все, потому что каждый, кого я знал, пребывал в ужасе. По всей стране строились бомбоубежища. Любой
человек знал, что ему делать и куда бежать в случае атаки русских.

Вопрос состоял не в том, БУДУТ ли нас бомбить русские, а в том, КОГДА они будут бомбить нас.

В школе проходили занятия по гражданской обороне и мы тренировались: учителя выпроваживали нас из классов в школьные коридоры, мы садились на корточки, наклоняя головы вниз и закрывая их руками. То есть, какой-то идиот был уверен, что эта позиция спасет нас, когда Советский Союз сбросит на Штаты атомную бомбу.

В конце Лонг Бича есть место, которое называется Лидо Бич, и там, милях в двух от моего дома, располагалась ракетная база. Каждый день ровно в полдень раздавался пронзительный вой воздушной тревоги и мы видели, как ракетные установки поднимаются и прицеливаются куда-то в небо. Я не шучу, это можно было увидеть, просто прогуливаясь по улице.

А сколько раз, когда мы играли в бейсбол на упомянутом мною уличном островке, мимо нас проносились грузовики, груженные ракетами? Иногда они останавливались на светофоре и я смотрел на это страшное оружие массового поражения и военных, охранявших его – всего в нескольких метрах от меня. Это было по-настоящему страшно.

Страшно было и оттого, что нас как бы заставили считаться с советской угрозой как с непреложным фактом. Получалось, что мы ничего с ней поделать не можем и проосто принимаем существующее положение дел.

Шестидесятые годы были ошеломительными. Кеннеди избрали президентом. Мне было тринадцать и, признаюсь, что благодаря ему, я заинтересовался политикой. Он казался мне совершенно изумительным – президентом, на которого можно положиться, который защитит нас, да и жена его, чего греха таить, была очень симпатичной.

Потом настал 1961-й год, год Мариса и Манттла, а Юрий Гагарин облетел вокруг земли, став первым человеком, оказавшимся в космосе. На Земле “Нью-Йорк янкиз” побеждали всех, но в космосе всех побеждал Советский Союз.

Кеннеди успокоил нацию: “На Луне мы окажемся первыми!”. Затем последовал “Залив свиней”, блокада Кубы, противостояние Кеннеди и Хрущева, Карибский кризис. Фотографии советских ракет, размещенных на Кубе, всего в девяноста милях от Флориды. Советские корабли, вот-вот атакующие наш флот. Они уничтожат нас! Садитесь на корточки и закрывайте головы
руками…

В последений момент русские передумали.

Ужас! Мы были уверены в том, что русские – это враги.

Русские думали, что враги – это мы.

И мы оба были неправы.

Враги – это французы… (Здесь Билли Кристал намекает на категорический отказ Франции поддержать вторжение в Ирак, предложенный президентом Бушем-младшим. На заседании СБ ООН министр иностранных дел Франции Доминик де Виллепин заявил, что Франция не станет принимать участие в каких-либо военных действиях. На время French Fries были преданы анафеме, они подавались в ресторанах под названием Freedom Fries).

(Продолжение следует).

Перевел Александр Этман.