Билли Кристал

700 ВОСКРЕСЕНИЙ

(Продолжение. Начало 29 июля здесь же).

В магазине были такие звуконепроницаемые закутки, где ты мог послушать пластинку и уж тогда решить, покупаешь ты ее или нет. Все или слушали джаз, или говорили о нем. О нашем магазине писали журналы “Космополитан” и “Лайф”. Они называли магазин “Самой вшивой святыней в мире”.

В тот день, когда мне исполнилось пять лет, отец вручил мне щетку, тряпку и разрешил протереть пол перед открытием магазина. Мне нравилось делать все, когда мы были вместе. Потом отец отвел меня в один из закутков и поставил пластику Сергея Прокофьева “Петя и Волк”. Я слушал музыку и следил за ним через стекло. Заходили покупатели и было заметно,
что все они относятся к нему хорошо. Похоже, мне надо было начинать относиться к отцу по-другому. Оказывается, он очень важен не для меня одного…

В полдень папа пригласил меня на ланч, впервые в моей жизни. Мы вышли из магазина и пошли на запад по 42-й улице. Мы миновали отель “Коммодор”, в честь которого получил свое название наш магазин, и вошли в помещение Центрального вокзала, там было полно людей и я помню, что удивлялся тому, что отец потащил меня сюда в мой день рождения. И тогда он сказал:

– Билл, посмотри на потолок. Я прихожу сюда на ланч каждый день. Ну не волшебно ли это? С днем рождения, сынок!

И это было волшебно – рукописная карта зодиакальных созвездий… Этот день рождения до сих пор остается самым лучшим и памятным для меня, потому что я сидел со своим папой, ел хот-дог и во все глаза смотрел на прекрасное небо с фальшивыми звездами…

Тот день рождения выпал на пятницу и после закрытия магазина я получил еще один подарок – я попал на вторую работу отца. На протяжение семи лет он организовывал бесплатные джазовые концерты в ресторане под названием “Джимми Райан” на 52-й улице. Люди охотно посещали их, отец не брал плату за вход, ему хотелось, чтобы как можно большее количество народа
познакомилось и полюбило эту музыку и этих музыкантов. Вот почему он это делал: ради музыки и музыкантов.

Вообще, отец организовывал концерты всюду, где только мог – даже в Карнеги-Холле (туда он привез великого отца блюза Уильяма Кристофера Хэнди, который написал “Сент-Луис блюз” (этим именем названа команда Национальной Хоккейной Лиги – Прим. переводчика). Хэнди был слепым, это был первый слепой, которого я увидел в своей жизни. Отец относился к нему
по-особенному, он стал проводить концерты в “Маяке для слепых” – удивительной организации в Нью-Йорке для людей с ослабленным зрением. Я однажды спросил его:

– Пап, почему ты так стараешься? Ведь они же ничего не видят…

Он ответил так:

– Да, но зато они слышат лучше, чем кто-либо…

В 1949-м году он решил подыскать новое, более просторное помещение, чтобы больше людей могло приобщиться к джазовой музыке. Отец рентовал банкетный зал в Нижнем Ист-сайде по адресу 111 Вторая Авеню между 6-й и 7-й улицами. Назывался этот зал “Сентрал Плаза”. По пятницам и субботам он устраивал там концерты, которые пользовались бешеным успехом и в кругу любителей джаза называались просто “Сейшнс”.

Сюда приходили играть все! Атмосфера была крутой. Диксилендовские музыканты знали, что “Сентрал Плаза” – единственная концертная площадка в Нью-Йорке, куда зрители приходят не только послушать, но и потанцевать. Время рок-н-ролла еще пришло, и только эта музыка в то время притягивала студентов в Нью-Йорк оттянуться и расслабиться. Шоу обычно начинались в 7 вечера, а заканчивались в 3 утра, обычно их завершал легендарный Джимми Макпартлэнд (1907-1991, “отец чикагского джаза”, знаменитый американский трубач) исполнением композиции “When the Saints Go Marching In”.

Мой отец был там совершенно счастливым, я это знаю, потому что он устраивал эти шоу так, как ему хотелось. Он приглашал играть разные коллективы и смешивал их, и каждую неделю шли такие эксперименты. Он напоминал химика, который постоянно искал лучшие соединения для своих опытов.

Я любил отвечать на телефонные звонки, и не только потому, что я, как вы помните, надеялся, что в один прекрасный день кто-то позвонит мне и скажет, что скоро за мной заедут и заберут в Голливуд. Я очень любил разговаривать с музыкантами. Одним из моих любимцев был Вилли “Лев” Смит. Он был достаточно редким персонажем. Черным евреем, которое одно время
служил кантором в синагоге. Он звонил, и если я снимал трубку, то он говорил со мной на чудесном идише. Я идиша не знал, но я периодически говорил “гм” и “йе”, так что Вилли думал, что я участвую в разговоре
.
Потом я говорил по-английски:

– Вы хотите поговорить с моим отцом?

И Вилли отвечал:

– Ват ден буббеле, я обожаю разговаривать с тобой, но у тебя, к сожалению, нет карманов… (намекая на то, что я, в отличие от отца, не мог ему платить).

Однажды журналисты “Нью-Йорк таймс” готовили материал о моем отце и попросили меня поговорить с оставшимися в живых музыкантами. Один из тех, кто работал с ним на постоянных началах, Конрад Дженис – великий американский тромбонист – сказал, что мой отец был “Бранчем Рикки” от джаза (Бранч Рики – американский бейсболист и спортивный деятель. Рики сыграл важную роль в преодолении расового барьера в Высшей лиге бейсбола, подписав первый контракт с чернокожим игроком Джеки Робинсоном. Он также создал основу для современной системы фарм-клубов в младших лигах, поощрял высшие лиги к созданию новых команд, участвуя в проекте создания Континентальной лиги, и ввел бейсбольный шлем. В 1967 году он был посмертно включен в Зал славы бейсбола. – Прим. переводчика). И когда я услышал это, то был очень горд, потому что когда я был маленьким, то вообще не думал об этом.

Оказывается, мой отец был одним из первых продюсеров, который смешивал составы групп, и черные музыканты играли вместе с белыми музыкантами. И, между прочим, такого раньше в Нью-Йорке не случалось, даже в сороковые и пятидесятые годы, когда гремела уже упомянутая мною “Сентрал Плаза”. Музыканты любили моего отца и он платил им той же монетой. В прямом и
переносном смыслах. Когда они играли, он щедро платил им за выступления, а когда они умирали – заботился об их семьях. Они фактически были ему сыновьями, а мне – братьями, и я не ревновал, потому что любил их тоже. Если отец наживал доллар, он давал им восемьдесят пять центов. Наверное, поэтому у нас был серый-пресерый “Плимут-Бельведер”…

В тот вечер в “Плазе” я увидел еще одну сторону жизни моего отца. Шоу вот-вот должно было начаться, и он сказал мне:

– Билли, стой тут и не двигайся. Стой тут. Я должен кое-что сделать и тут же вернусь, а потом мы спустимся вниз в кафе “Ратнер” и поедим пирожных. Не двигайся…

Оказывается, он должен был открыть концерт. Я не знал, что он делает и это. И вдруг я увидел его на сцене с микрофоном в руках. Он был великолепен – очарователен и остроумен – и сразу же завоевал аудиторию. Было видно, как важно для него было представить эту музыку миру и как музыкантам нравилось, что именно мой отец делает это. Это было очень трепетно – видеть моего отца с микрофоном. Когда впоследствии я вел церемонии “Грэмми” и “Оскара”, то вспоминал этот вечер и понимал, что делаю то же самое, что делал он десятки лет назад – просто я тоже представлял великих музыкантов (и актеров) своего времени…

Кстати, в этот же вечер, вечер моего пятилетия, я выступил перед зрителями впервые в своей жизни. Перед началом концерта я находился репетиционной комнатке со всеми этими фантастическими музыкантами (и некотоых я знал, потому что они бывали у нас дома). У них, как выражался мой дядя, были “безразмерные души”, но, скажу я вам, имена у них были подстать: “Горячие Губы” Пэйдж, Пи-Ви Рассел, Вилли “Лев” Смит, Бастер Бэйли, Хенри “Рыжий” Аллен и великий Рой Элридж.

Рой был фантастическим трубачом и он был совсем небольшого роста и они прозвали его “Маленький Джаз”. Когда он увидел меня впервые, то назвал “Малюсеньким джазом”. Все остальные звали меня просто “Фейс” (“Лицо”). Эта кличка приклеилась ко мне после того, как это произнесли Зутти Синглтон и Вилли “лев” Смит. Эти двое (а еще Тайри Гленн) были моими
любимчиками. Они прозвали меня “Фейс”, потому что я пародировал их лица. Я мог имитировать выражения их лиц, разговор, походку и это было легко, потому что они были очень самобытными. Короче, в этот вечер кто-то поставил меня на жесткий кейс для саксофона и, таким образом, я оказался на сцене.

– Эй, ребята, внимание! Сейчас вы увидите, на что способен Фейс. Фейс, покажи-ка старину Зутти. Зутти, иди сюда, это о тебе. Давай, Фейс!..

Я пародировал его голос, манерность, широко раскрытые глаза, наполненные светом и радостью, но главное – голос, каким он в действительности обладал, хриплым от виски и курения, и настоящий голос ночного клуба лился из моего пятилетнего рта.

“Зутти решает сходить к парикмахеру. Он говорит парикмахеру: “Скольк стоит подстричься?” Парикмахер говорит: “Подстричься стоит два доллара”. Зутти говорит: “Вау, два доллара! Это немного дороговато для стрижки. А сколько стоит побриться?” “Зутти, побриться стоит доллар”. И тогда Зутти говорит (и я указываю на свою голову): “О’кей, бэби, брей!”.

Все покатываются со смеху. Все они подходят ко мне, жмут руку, обнимают.

– Фейс, ну ты выдал… Красавец, Фейс… Где ты это нарыл? Вау, Фейс, я и не знал, что ты такой талант…

А потом они побежали на сцену и стали играть. Я пребывал в раю! Музыка лилась прямо в мою широко раскрытую душу. Мне было всего пять, но я отлично понимал своего дядю и отца: диксилендовый джаз я полюбил сразу и навсегда. По мне, так это самая счастливая музыка в мире. И если она хороша и исполняется правильно, то я могу сравнить ее только с Кентуккским дерби (знаменитые лошадиные скачки на 2 километра, завершающие программу двухнедельного фестиваля в Кентукки. Старейшее
мероприятие такого рода в США. Проводится каждый год в первую субботу мая. Газеты называют это дерби “самыми быстрыми двумя минутами в спорте” – Прим. переводчика).

И вот они уже выходят на старт… Тромбон диктует темп, но вот в лидеры выбивается корнет, его обходит справа кларнет, все выравниваются и даже барабаны совершают спурт и явно потребуется фотофиниш, потому что они пересекли финишную черту все вместе…

И я не мог ничего с собой поделать. Я выбегал на сцену и танцевал с ними чечетку. Мама учила меня чечетке, но я умел двигать почему-то только правой ногой. А моя левая нога стеснялась и просто с завистью смотрела на правую, пока я танцевал, крутясь на месте и работая только правой ногой. Из-за этого я, наверное, походил на собаку, которая гоняется за своим хвостом. Музыканты смотрели на меня и улыбались, как будто так и надо, а публика сходила с ума. Я наслаждался каждой секундой этого действа. Я вспоминаю это состояние каждый раз, когда выхожу на сцену. Как говорил мой отец: “Заслышав эту музыку, невозможно устоять на месте”.

…Из всех великих людей, которые записывались в студии моего дяди и участвовали в концертах, организуемых моим отцом, самым великим, мне так кажется, была Билли Холидей. Я думаю, существовали два человека, которых можно было назвать гениями сразу, услышав взятую ими первую же ноту – Синатра и Билли.

И мне жутко повезло быть с ней знакомым – конечно, благодаря моим дяде и отцу. Она называла меня “мистер Билли”, а я ее – “Мисс Билли”. Почти все свои самые известные песни она записала на “Коммодоре” и позднее последовала за Милтом в “Декка”. Я говорю о таких песнях как “Соблазнитель”, “Прекрасная и спелая” (которые Милт написал для нее), “На солнечной стороне улицы”, “Время летит”, “Я закрою берег”. “Доброе утро, страдание” и “Любовник”.

Но самая важной и глубокой ее песней была “Странный фрукт” – повествование о том, как на Юге Штатов линчевали черных. Никто не желал слышать даже упоминание об этой песне. Когда Билли впервые спела ее в “Кафе Сесаити”, люди впали в шок, потому что никто не хотел напоминаний о том, что случилось в нашей Америке в 1939-м году и, конечно, никто не хотел записывать “Странный фрукт”. Даже ее друг, продюссер “Коламбии рекордс” Джон Хаммонд, не осмелился прикоснуться к песне. Билли была обескуражена и очень расстроена, и она обратилась к моему дяде Милту. Он позднее рассказывал мне, что впервые она спела ему ее – а капелла. Можете себе представить?

“На деревьях Юге появился странный фрукт – с кровью на листьях и кровью на корнях, и черные тела раскачиваются на ветру Юга. Странные плоды выросли на этих тополях…”

Он говорил мне:

– Билли, я плакал, как ребенок. И я сказал ей: “Леди Дэй, мне будет наплевать даже если мы продадим всего одну пластинку. Люди должны услышать эту песню. Мы что-нибудь обязательно придумаем…”

Они каким-то образом договорились с компанией “Вокалиан рекордз” и Билли Холидей – великая чернокожая джазовая дива и мой еврейский дядя Милт вместе записали “Странный фрукт” – песню о судах Линча на Юге, песню, которую спустя много лет, в декабре 1999 года журнал “Тайм” назовет “песней века”. И я невероятно горд тем обстоятельством, что она записана
на пластинке с моим семейным лого – “Коммодор”…

Однажды мой отец проводил очередной концерт с участием Билли Холидей. Это было в “Стэйвезант Казино”, на Второй Авеню – недалеко от 9-й улицы. Мы все приехали туда после обеда, чтобы посмотреть как она репетирует и, конечно, провести хоть немного времени с отцом. И вдруг Мисс Билли сказала мне нечто, что перевернуло мою жизнь:

– Эй, мистер Билли, а не пойти ли нам в кино?

Короче, Билли Холидей и я пошли в кино вместе – по Второй авеню, мимо кафе “Ратнер”, мимо “Сентрал Плаза” – в маленький кинотеатр, который и назывался великолепно – “Льюис Коммодор” (позднее он получил известность под названием “Филлмор Ист”). И там, сидя на коленях у Билли Холидей, я посмотрел свое первое кино в жизни! Фильм назывался “Шейн” – Элан Ладд,
Ван Хефлин, Джин Артур и Джек Пэлэнс, и еще этот мальчуган, который выглядел как я – Брэндон де Вилде. Он был потрясающим восьмилетним актером. Я не мог поверить в увиденное. Происходящее на экране доказывало, что даже если в тебе росту всего метр и тридцать шесть сантиметров, ты все равно в состоянии превратиться в двенадцатиметрового великана.

В конце фильма Шейн уезжает прочь на закат и ребенок бежит за ним и кричит: “Шейн, вернись…”

И Мисс Билли шепчет мне на ухо:

– Он никогда не вернется…

Я сидел там, и луч кинопроектора мерцал за моей спиной, и музыка лилась, и лились слезы из моих глаз, и я смотрел на маленького ребенка, бежавшего за Шейном на большом экране, я и вдруг захотел быть им.

И вы знаете, что еще? Это было воскресенье…

Перевел Александр Этман.

(Продолжение завтра. Начало 29 июля здесь же).