Совсем скоро – в ноябре – моему другу исполнится 65. Может показаться, что в эти дни происходит столько всего важного, что отвлекаться на что-то другое – журналистское преступление. Тем более, что день рождения в ноябре. Но, во-первых, ровным счётом ничего не происходит. Да, раз в год в это время самая бесполезная организация на свете под названием ООН собирается на свою генеральную ассамблею и начинает песочить Израиль – вне зависимости от того, кто кого обижает в разных других частях света. Как только ассамблея заканчивается, ООН начинает готовиться к новой, заполняя паузу обсуждением резолюций, осуждающих Израиль. ООН должна задуматься о том, что если, как она мечтает, Израиль исчезнет, то надобность в ней отпадёт начисто. И вообще, всё останется как есть – во всяком случае до вручения Трампу Нобелевской премии. Потому что приличный номинант на неё не может в решающий момент обсуждения вводить гвардейцев в Чикаго, напрямую угрожать Кремлю, бомбить Тегеран или колонизировать Канаду с Гренландией. А там – посмотрим.

Во-вторых, я хочу вам рассказать о хорошем человеке, а это, по-моему, важнее безумной свистопляски, что царит вокруг. Принято считать, что хороший человек – это тот, кто хорошо отзывается о нас. И это, конечно, святая правда. За 35 американских лет я, если честно, встретил здесь только двоих, кто бы с такой полнотой отвечал моим представлениям о том, каким должен быть по-Настоящему Хороший Человек. И первые впечатления подтверждены последними.

Дино Свигос – мой ровесник, 1960 года рождения. Отец шестерых детей (что нынче – редкость), причем все шестеро рождены одной матерью (что нынче – еще большая редкость). Всегда был преданным сыном. Преданный муж. Преданный брат. Заслуженный дедушка США! Надежный друг. Хозяин магазина FRESH FARMS.

…Малюсенький городок Ликурия – это даже, собственно, не городок, а поселок городского типа. То есть, деревня. Про Ликурию в путеводителе по Греции написано так: “Античный город. Ликурия расположена к югу-востоку от городка Клитория. Клитория входит в муниципалитет Лифкасси. Лифкасси входит в провинцию Калаврита. Калаврита входит в префектуру Ачая (столица Патра, до Ликурии – 117,3 километра), Ачая входит в Западную Грецию, Западная Греция входит в государство Греция. Период расцвета Ликурии – приблизительно 450 год до нашей эры. Население в 1971-м году – 689 человек, в 1981-м – 662, в 1991-м – 569, в 2001-м – 506. Больница – есть. Отель – нет. Ресторан – два. Парикмахерская – две. Высота – 747 м над уровнем моря. В Ликурии родился герой греческой революции 1821 года Апостолопулос Иоаннис”.

И это все, что мы можем узнать о месте, где родился не только Апостолопулос Иоаннис, но и мой друг Дино или, если уж совсем точно, Констандинос Свигос.

Однажды мы с Дино поехали в мой город. Рига ему понравилась, несмотря на ноябрьские серость, дожди и слякоть. Он послушно посетил театр оперы и балета, Домский собор, Музей немецкой и советской оккупаций, забрался на Башню Святого Петра, старательно дышал целебным туманом юрмальских дюн, внимательно изучал мясо-молочную промышленность Латвии и ассортимент продуктовых магазинов, встречался с производителями этих продуктов, а также поражался тому, что, оказывается, где-то на Земле еще живут люди с загадочной славянско-еврейской душой, способные выпить за один вечер больше, чем все, кто населял Ликурию, начиная с 450-го года до нашей эры, когда у нее был период расцвета – и по сегодняшний день. А утром – напряженно и, главное, плодотворно работать!

– Хороший город, – сказал он, когда мы взлетели и взяли курс на Лондон. – Я, правда, не видел солнца, но, судя по фотографиям достопримечательностей, которые я купил, оно иногда сюда заглядывает. Почему ты уехал?

Я задумался. Если бы вопрос задавал не Дино, я бы отшутился. Но ему я ответил серьезно и честно: “Не знаю!”.

– А почему уехал ты? – это был мой первый вопрос.

– Меня не спрашивали, мне было восемь лет.

– Что, в Ликурии все было так плохо?

– Почему, там было хорошо. Прекрасная природа, добрые люди. Мешали только войны, перевороты и голод. Ты знаешь, что первые ботинки мне купили уже в Америке?..

– А в Греции ты босиком ходил?

– Босиком. При этом мой отец – по ликурийским, естественно, понятиям – зарабатывал неплохо. Он был парикмахером, единственным парикмахером на всю Ликурию. Но мы все бегали босые. Этому не придавалось большого значения. Главное для отца было – прокормить семью. О том, чтобы ее еще и одеть – речи не шло. Тем более, что климат там был хороший. Отец, в принципе, уезжать, как потом выяснилось, не особо хотел. Настояла мать и родственники. Короче, мы все уехали навсегда в шестьдесят восьмом.

– Сколько вас было?

– Восемь человек: отец, мать, пятеро братьев и сестра.

– И поселились вы…

– В Хамболт-Парке. Чудное место. В радиусе полутора миль от нашей квартиры (впрочем, как и сегодня) орудовали 75 банд по 100 с лишним человек в каждой. Я дрался каждый день. Каждый Божий день! В школу мы ходили с обрезками бейсбольных бит, колами и кастетами. Чтобы не напасть, а отбиться в случае чего.

Особенно лютыми были латинос. Они подъезжали к школе на машинах, отбирали методом “тыка” двоих-троих и тупо били.

– За что?

– Просто так, чтобы боялись.

– Боялись?

– Не то слово! Я постоянно спрашивал у родителей: “Зачем мы уехали?”

– И что они отвечали?

– Что все будет хорошо. Они оказались правы. Все хорошо. А тогда было совсем не хорошо. Жили мы очень бедно. Хуже, чем в Греции. Если, допустим, я во время игры на улице рвал штаны, то зашивал их сам, потому что второй пары не было и каждый брат дорожил своими брюками и скорее отдал бы мне свой ужин, чем рискнул бы штанами. Ели мы, в основном, овсяные хлопья, запивали молоком. Мяса в рационе не было. Каждый день – борьба за выживание…

– Отец устроился по специальности?

– Нет, парикмахеров в Америке, как оказалось, хватало. Он устроился простым рабочим, таскал тяжеленные мешки и через полтора года надорвал спину, причем так, что с трудом ходил. Работала одна мать. Она получала сорок долларов в неделю. Наша квартира стоила 120 долларов в месяц. После оплат всех счетов у нас оставались десять долларов. Для Ликурии – баснословные деньги. Но мы жили в Америке…

– Многие семьи разваливаются из-за материальных трудностей. Как говорят у нас, “семейная лодка разбилась о быт”. Как жили твои родители?

– В 70-м году мама была единственной кормилицей семьи. Но я не помню, чтобы она попрекала отца чем-то или чтобы они ссорились, унижая друг друга. Конечно, случались конфликты, но всегда соблюдалась данность – отец является главой семьи, решения принимал именно он. Кроме того, греки – если они – настоящие греки…

– …Из Ликурии…

– Из Ликурии и не только… Так вот, настоящие греки не верят в разводы.

– И ты не веришь…

– И я не верю…

– Поэтому у тебя шестеро детей от одной жены?

– Во-первых, я люблю свою жену. Во-вторых, какой смысл иметь шестерых детей от шести жен, когда можно от одной. Ты же видишь, какая у нас семья…

(Тут я вынужден сделать коротенькое отступление. Когда мы готовимся идти к Свигосам в гости – к Дино или к его брату Майклу – то пытаемся вспомнить имена всех детей, внуков и не перепутать, кто есть кто. А это реально не возможно! Когда дети и племянники Дино начинают играть в футбол, им не то, что не нужно одалживать игроков со стороны, у них – по два состава в каждой команде. А ведь есть еще сестры, братья, кузены и кузины, чьи-то родители и так далее. Человек сто двадцать подходят к тебе и радушно здороваются. Поэтому мы приезжаем к нему заблаговременно).

– Давай вернемся в семидесятый… Английский ты схватил, как все дети – быстро…

– По-английски я стал разговаривать, когда мне исполнилось пятнадцать лет.

– ?!

– До этого я разговаривал на сленге, которым пользовались в нашей школе. Сейчас эти слова употребляют только рэпперы в особо отвязных песнях, если можно назвать песнями то, что исполняют рэпперы. Я разговаривал как член “гэнга”, чтобы меня могли понимать одноклассники и думал, что это и есть английский. Телевизора у нас в то время еще не было.

– В переплёты попадал?

– Однажды я бежал от латинос по крышам гаражей. Я бежал по крышам и перепрыгивал с одной на другую и они отстали, потому что было темно и они решили избить кого-нибудь не такого прыткого, тем более, что меня можно было подловить и назавтра. А я все бежал и бежал, перепрыгивая с одной крыши на другую и, наконец, прыгнул на крышу какого-то гнилого гаража, и она проломилась подо мной. Я очутился в гараже, который оказался заперт и выбрался оттуда только под утро…

– Я в 70-м жил менее весело…

– Даже не сомневаюсь. Я не знаю, чтобы из меня вышло, если бы мы не уехали из этого Хамболт Парка. Я учился в восьмом классе…

– Благосостояние семьи выросло?

– И это тоже. Отец снова стал работать. Старшие братья… Я зарабатывал 75 центов в час и откладывал деньги на католическую школу.

– То есть?

– Я встретил людей из католической школы и они сказали мне, что я разговариваю не на английском языке и пригласили учиться в этой школе. Я сходил, посмотрел. Такого я в жизни не видел. Тишина, красивые чистые аудитории, нигде не наплёвано, не пахнет марихуаной. Правда, оказалось, что школа – частная и обучение в ней стоит 1300 долларов в год. Я пошел работать, получал эти 75 центов в час и все – до цента – откладывал на обучение. Это обстоятельство очень злило и беспокоило моего отца. “Чем они тебя так охмурили? – кричал он. – Что они обещали? Я не верю этим католикам! Они обманут тебя… Ты хорошо зарабатываешь – купи себе еду и ешь (папа на всю жизнь остался верен ликурийской концепции: заработал – съешь сам и накорми родственника!). Но зачем тебе учиться за деньги? Где это слыхано?”

Я был упрям. Я посчитал, что мне нужно отработать где-то две тысячи часов по 75 центов в час. И я попал в эту школу.

– А что было потом?

– А потом была жизнь. В шестнадцать я был менеджером ресторана. Ну, не ресторана, а такого кафе, где продавали гамбургеры и прочую дрянь. Ты же знаешь, я способный, вот и выбился в менеджеры. И хозяин был так мною доволен, что когда он то ли выиграл в лотерею, то ли собрался разводиться – уже и не помню, то предложил мне купить у него это местечко. За 25 тысяч! Я рассказал об этом братьям – Майку и Джону…

– Ого! Я имею в виду сумму…

– Это имело смысл. Кафешка давала 300 долларов чистой прибыли ежедневно! Но проблема заключалась в другом: у нас на троих – на меня, Майка и Джона – было всего 10 тысяч. Напротив нас располагался банк…

– Вы ограбили банк…

– …Нет. Настоящие греки не грабят банки. Я упомянул банк в связи с тем, что на банк мы рассчитывать не могли. Мы пошли к отцу.

– И…

– Отец и мать за восемь лет в Америке скопили 16 тысяч долларов. Нам не хватало 15 тысяч. Мы сказали, что хотим купить ресторан за 25 тысяч, но у нас есть только 10. Он спросил: “Это тот ресторан, где ты работаешь?” Я сказал: “Да”. Он молча достал газетный сверток, отсчитал 15 тысяч, пересчитал оставшуюся тысячу и свернул ее в газету. Мы расцеловали его и убежали, счастливые. Но только потом, много лет спустя мы смогли по-настоящему оценить поступок нашего отца, мгновенно отдавшего своим далеко невзрослым ещё детям практически всё, что он заработал за свою долгую и несладкую жизнь на двух континентах.

– Ты бы мог отдать детям всё, что заработал?

– Большинство из сыновей работают в моём бизнесе. Дочери прекрасно устроены, выбрав замечательных мужей. А отдать всё? Я не знаю… Я об этом не думал… Рано, а лучше бы поздно, я и так отдам им всё.

– Подумай сейчас…

– Не люблю на ходу… Надо подумать обстоятельно…

– Хорошо, расскажи тогда, как пошёл ресторан?

– Хорошо пошёл. Мы, правда, ездили на работу на автобусе, потому что на машину и бензин сначала не было денег, а потом мы боялись, что состояние экономики ухудшится. Через два года мы продали ресторан за 75 тысяч. Тогда и появились машины…

– А первые большие деньги? Я имею в виду – по-настоящему большие…

– В 1984-м году я стал биржевым брокером. И работал им по 89-й включительно. Большие приобретения и серьезные потери связаны именно с этим периодом. Хотя я был осторожен и удачлив и завершил карьеру в большом плюсе.

– А почему завершил?

– А потому что всегда предпочитал полёты взлётам и посадкам. К тому же мы с братьями параллельно занялись фруктово-овощным бизнесом.

– Как это получилось?

– Те, кто приехал сюда раньше твоего, помнят, что фрукты продавались на заправках, причем их не разрешалось трогать. Ты говорил: “И четыре апельсина, пожалуйста…” И тебе давали… Мы решили открыть первый магазин, в котором овощи и фрукты можно было бы выбирать самим… Мы назвали его North Water Market. Этот магазин располагался на углу улиц Диван и Франциско, в чудесном еврейском районе. Мы положили на пол дорогую плитку, сделали красивые прилавки и заполнили их качественным, пахучим и аппетитным товаром.

– До этого так фрукты не продавали?

– Может, где-то и продавали, но не у нас. У нас мы, наверное, были пионерами… Мы не спали всю ночь перед открытием магазина, а когда он открылся… Короче, все было как в фильме “Авалон” – очереди стояли! Магазин пошел так здорово, что через полтора года мы открыли еще один – в двух кварталах, на углу улиц Тэлман и Диван. А потом шагнули в Скоки, Вилинг, открылиcь в Найлсе.

– Теперь давай блиц-ответы! У тебя – красивая жена, трое дочек, трое сыновей, чудесный дом, удачный бизнес, большая и дружная семья… Что самое важное?

– Семья и всё, что с ней связано.

– Ты балуешь детей?

– Дети не избалованы. Да и они взрослые все, последняя вот недавно уехала в университет.

– Как раньше проводил время вне работы?

– С детьми.

– Со всеми шестью сразу?

– Делили их с женой на тройки.

– А сейчас?

– С внуками.

– Почему остановились на шести детях?

– А как семерых поровну разделить?

– Почему твои магазины всегда популярны и успешны?

– Я разговариваю со своими покупателями и они создают ассортимент моих магазинов.

– Если мне что-то понравилось в Риге, то…

– Скажи об этом мне или покажи хотя бы обертку или банку из-под того, что тебе понравилось. Через месяц максимум ты сможешь это купить.

– А если это – дорого?

– Если этого хочет покупатель, значит это хорошо. А что хорошо, тому всегда найдётся место на моих полках.

* * *

Он позвонил мне вечером того же дня, когда я брал у него интервью и сказал:

– Ты меня выбил из колеи своим дурацким вопросом и я целый день думал над ответом. Если коротко, то – да, наверное, смог бы отдать. Я верю в своих детей. Они проджолжают двигаться в правильном направлении. Я когда-то вдолбил в их головы, что жизнь – это пирамида. Когда человек рождается, он оказывается на верхушке этой пирамиды и потом всю свою жизнь спускается вниз. Слева у основания – рай, справа – ад. Гора вся в тропинках, она исхожена, потому что по ней спускались все, кто жил до нас. И наша задача – очутиться как можно ближе к основанию слева. Не у всех это получается, кого-то тянет вправо, но стремиться нужно именно к левому основанию. И никогда не терять ориентации и веры в себя.

– А ты сейчас где? – спросил я.

– На работе, а что?

– Я имею в виду, ты где – на горе?

– Я уже почти спустился, – сказал Дино Свигос. – Рая пока не видно, но я и не тороплюсь…

Александр Этман.

На снимке: Дино с малой частью внуков.